я все-таки свинья... Раздеваясь, Покатилов несколько раз повторил: "Какая славная эта Бэтси... и какой я мерзавец, ежели разобрать!" Покатилов и Бэтси составляли одну из тех странных пар, какия создает петербургская жизнь. Обыкновенно Покатилов редко где уживался на квартире больше года и, вероятно, в номерах Баранцева, где жил теперь, тоже прожил бы не дольше, если бы случайно не встретился с Бэтси. Он проживал в номерах Баранцева второй месяц, когда в соседи к нему переехала молоденькая англичанка, учительница мисс Кэй, как она была записана на черной доске в передней. Молодые люди иногда встречались в коридоре и на лестнице. Покатилов вежливо раскланивался каждый раз, но этим дело и ограничивалось. Ни родственников ни знакомых у Кэй не было во всем городе ни души, и жила она в своем номере, как монахиня, или, вернее, как заведенные раз и навсегда часы: утром вставала в шесть часов, убирала сама свою комнату, пила чай, занималась, в девять часов уходила на урок, возвращалась в три, обедала и затихала до следующаго утра. Что делала молодая особа вечером, Покатилов не мог себе даже представить и только удивлялся спокойному и выносливому характеру красивой соседки, причем невольно сравнивал жизнь этой добровольной отшельницы со своею собственной: он никогда и ни в чем не любил себе отказывать, а тогда жил уж совсем нараспашку, прокучивая до последней копейки весь свой заработок. Раз только, возвращаясь откуда-то с очень веселаго вечера, Покатилов неожиданно столкнулся с мисс Кэй в коридоре, и ему показалось, что у ней глаза были заплаканы. -- Что с нами, m-lle?-- с непритворным участием спросил он ее.-- Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?.. Это слово участия, брошенное на ветер, заставило мисс Кэй остановиться и внимательно посмотреть на своего соседа; она как-то вдруг смутилась и, опустив еще не остывшие от слез глаза, проговорила: -- Вы ошибаетесь, я не девушка, а вдова... притом я привыкла обходиться во всем без посторонней помощи. Впрочем, я очень благодарна вам за ваше участие... "Какая странная женщина!-- невольно подумал Покатилов, удаляясь в свой номер.-- И ведь кто мог бы подумать, что она вдова! Да, предмет довольно интересный для изследования". На другой день,-- это было двенадцатаго мая,-- Покатилов получил лаконическую записку от мистрис Кэй, которая приглашала его к себе по очень важному делу. Зайти к молоденькой вдовушке для Покатилова ничего не составляло, и он отправился к ней с самым беззаботным видом, насвистывая какую-то опереточную арию. Англичанка встретила его очень чопорно и провела в парадную комнату, убранную, как и сегодня; дело было вечером, и на столе был холодный ужин для двоих, два чайных прибора, две рюмки для вина и даже две свечи. -- Вы не откажетесь со мной поужинать?-- предложила мистрис Кэй.-- Мне сегодня ужасно скучно... я не привыкла этот день проводить одна. Такой прием смутил даже Покатилова, который долго не знал, как себя держать с странною вдовушкой. За ужином она откровенно разсказала свою несложную биографию: родилась она в Англии, где и получила воспитание, а потом вышла замуж за мистера Кэй, механика на чугуннолитейном заводе англичанина Зоста в Петербурге, и переехала с мужем в Россию. Через три года мистер Кэй умер, и она осталась попрежнему в Петербурге, где Зост предложил ей занятия в своем семействе и рекомендации в другие дома. -- В Англию мне ехать было незачем, потому что там и без меня много голодных женских ртов,-- заключила свой разсказ вдовушка.-- А здесь еще можно жить... -- Вы меня извините, если я не могу быть с вами настолько же откровенным,-- отвечал Покатилов,-- но я постараюсь разсказать все из моего прошлаго, что для вас будет интересно. Свою биографию Покатилов передал в шутливом тоне, и молодые люди провели ужин самым непринужденным образом. Когда нужно было уже прощаться, Покатилов вспомнил, что он был приглашен по какому-то важному делу, а между тем никакого серьезнаго разговора еще не было. -- Однако я порядком засиделся у вас,-- проговорил нерешительно Покатилов, посматривая на часы.-- Вы, кажется, рано ложитесь спать? -- О, нет, вы не безпокойтесь... я ничего... -- Кстати, вы писали а каком-то важном деле?.. -- Да... сегодня двенадцатое число,-- смутившись, обяснила мистрис Кой.-- Мне просто было скучно провести этот вечер одной. Впрочем, я обясню значение этого числа после. Эта наивная сцена кончилась тем, что разделявшая два соседних номера дверь теперь соединила их, и молодые люди обязательно праздновали двенадцатое число каждаго месяца. Покатилов полюбил свою соседку, которая через восемь лет совместнаго сожительства была все такою же, какою он узнал ее в первый день знакомства; в ней было что-то идеальное и такое чистое,
компромиссе, который помирил бы требования недавней красавицы с приличиями солиднаго возраста. Под разными предлогами Калерия Ипполитовна побывала у лучших модисток-француженок, выбрала себе фасон и отдала сделать несколько платьев простой русской швее, которая совсем лишена была творческаго дара в своей специальности и могла только исполнять чужия приказания. На первый раз было сделано черное шелковое платье для визитов, шерстяное осеннее для домашних приемов и т. д. Когда вопрос о костюмах пришел к благополучному концу, Калерия Ипполитовна отправилась с визитами, причем, конечно, был составлен самый точный маршрут, пересмотренный и дополненный несколько раз. От этих первых визитов зависело слишком много, чтобы отнестись к ним легко: это была настоящая военная рекогносцировка, составленная по всем правилам стратегики. Как все провинциалы, потерявшие место, Мостовы отправились прямо в Петербург с теми надеждами и расчетами, какие неизбежно являются в таких исключительных случаях. Люди, выбитые из позиции, все похожи друг на друга, несмотря на различие характеров, воспитания и общественнаго положения,-- все они как-то вдруг теряются, начинают заискивать, унижаются, жалуются, всем надоедают и кончают большею частью тем, что попадают наконец в разряд неудачников и непризнанных гениев. Замечательно то, что в этом противоестественном положении даже самые твердые душой люди теряют спасительное чувство меры и начинают думать как-то совсем по-детски, чтобы не сказать больше. Мостовы в этом случае не были исключением и тешили себя самыми несбыточными падеждами и мечтами, по пальцам пересчитывая своих петербургских знакомых и особенно людей с весом. В самом деле, князь Юклевский, барон Шебек, Андрей Евгеньич... кажется, достаточно? -- Прежде всего, конечно, к maman,-- думала вслух Калерия Ипполитовна, натягивая шведския перчатки.-- Там оставлю Юленьку и поеду дальше. Maman может быть очень полезной, если только захочет. Maman жила в собственном домике, на Васильевском острове, в восьмой линии. Это было далеконько, но, все равно, карета была нанята на целый день. Юленька, одетая в короткое фланелевое платьице, все время вопросительно посматривала на мать, предчувствуя, что совершается что-то очень важное. Это была умная девочка, не нуждавшаяся в обяснениях. -- Мама, я не люблю бабушку,-- проговорила Юленька, когда оне уже садились в извозчичью карету. -- Глупости!-- проговорила мать, слишком занятая собственными соображениями, по потом прибавила:-- отчего не любишь? -- Так... -- Ах, сколько раз я просила тебя никогда не повторять этого глупаго слова! Ты не ребенок, Юленька. -- Да она, мама, так странно улыбается и потом... все что-то шепчет про себя. Домик бабушки был всего в один этаж и казался таким маленьким среди своих четырехэтажных соседей; на улицу он выходил пятью светлыми окнами, заставленными цветами. Парадное деревянное крыльцо вело в темную переднюю, где сразу охватывало совершенно особенною, какою-то тепличною атмосферой: пахло зеленью, какими-то необыкновенными, старинными духами и чем-то таким хорошим, чем пахнет в старинных барских домах. Маленькая, уютная зала, потом такая же гостиная, столовая, спальня,-- все было разсчитано на удобства существования, и не было в доме решительно ничего, что говорило бы об экономических расчетах. Старинная, неудобная мебель, старинные ковры, старинныя драпри, старинныя картины, старинный фарфор в горках, две старых собачки-крысоловки, старыя канарейки на окнах, старый лакей Осип в передней, пара старых шведок в конюшне, несколько старинных экипажей в каретнике и в дополнение ко всему этому старинная бабушка Анна Григорьевна Покатилова, низенькая, немного сутуловатая, но еще очень бодрая старушка, с свежим для своих семидесяти лет лицом и живыми глазами. Бабушка любила все маленькое: ходила маленькими шажками, пила чай из маленькой китайской чашечки маленькими глотками, крестилась маленькими крестиками и даже говорила маленькими отчетливыми фразами. В разговоре она никогда не употребляла длинных слов и читала только маленькия французския книжки, походившия на молитвенники. Единственною большою вещью в доме бабушки был ея покойный муж, отставной, точно замороженный николаевский генерал, да и тот догадался рано умереть, чтобы не нарушать своим существованием гармонии бабушкина дома, который сама Анна Григорьевна называла скорлупкой. Злые языки говорили, что в свое время, когда Анна Григорьевна была в числе первых красавиц, она любила только рослых мужчин. Впрочем, в веселую минуту maman и сама не стеснялась разсказывать о своих приключениях; она пожила в свою долю и теперь говорила о себе, как о постороннем