больше всех виноват,-- вставил свое слово Симон Денисыч.-- Помилуйте, позволить себя водить за нос первому встречному прощалыге... Моя совесть, по крайней мере, совершенно чиста, и я ни в чем не могу себя обвинить: я служил двенадцать лет на Заозерских заводах верой и правдой... да!.. -- Simon, разве кто-нибудь сомневается с твоей честности?-- устало заметила Калерия Ипполитовна.-- Если против нас сложились так обстоятельства, то нужно переносить терпеливо все невзгоды. -- Что же, вы здесь думаете совсем остаться или только на время?-- спрашивал Покатилов. -- Конечно, на время!-- с живостью ответила Калерия Ипполитовна.-- Мы уже отвыкли настолько от жизни в столице, что она нас будет престо тяготить... А пока, конечно, можно устроиться и в Петербурге; к тому же и Юленьке необходимо докончить свое образование. Ты куда это, Роман? Оставайся ужинать с нами... -- Нет, благодарю, как-нибудь уж в другой раз,-- отговаривался Покатилов, взглянув на часы.-- Да у меня и дело есть... -- Какия же дела могут быть ночью?-- спросила Мостова. -- Ах, какая ты странная, Калерия!-- вступился Мостов.-- Да ведь Роман журналист, и у него всегда работа кипит... -- Да, я и забыла... Однако, Роман, скоро ли мы будем читать свою собственную газету, а? Я дала себе слово не выписывать никакой газеты до тех пор, пока ты не сделаешься сам редактором... -- Дело за пустяками, Леренька,-- отшучивался Покатилов.-- Ты там в Сибири, наверное, накопила денег, вот и поделись ими со мной, и газета будет у нас завтра же. -- А много тебе нужно на газету? -- Да на первый раз тысяч пятьдесят за глаза будет, Леренка... Дело самое верное и даст, по крайней мере, триста процентов на затраченный капитал. -- Как жаль, что я не имею возможности воспользоваться таким удобным случаем нажить себе миллион,-- ядовито заметила Калерия Ипполитовна. -- А вот Симон Денисыч разскажет, сколько у тебя денег,-- кольнул, в свою очередь, Покатилов, выходя в переднюю. -- Я ему не могу запретить говорить,-- обидчиво ответила Калерия Ипполитовна. Когда дверь затворилась за петербургским братцем, Калерия Ипполитовна сделала злое лицо и, грозя пальцем, проговорила: -- Если да ты когда-нибудь разболтаешься о наших средствах кому-нибудь, я ухожу от тебя сейчас же... Понял? Постарайся не доводить меня до крайности и всего больше старайся не развязывать языка вот с этим братцем Романом. Мы ведь совсем не знаем его, а мне он кажется таким подозрительным, и maman то же самое говорит. Уж одна профессия чего стоит... -- Помилуй, Леренька, что может быть почетнее профессии журналиста? -- Ах, отстань, ради Бога... Ты ничего не понимаешь!
IV.
Возвращаясь обратно по Невскому, Покатилов мог на свободе обдумать свою встречу с родными. Чорт его дернул давеча отрекомендоваться этому дураку Симону Денисычу, а потом нужно было непременно тащиться с этет отель "Дагмар", чтобы выслушивать колкости Калерии Ипполитовны. Maman уже успела надуть ей в уши, а сестрица не такой человек, чтобы по воспользоваться удобным случаем и не кольнуть. -- "Своя газета"!.. Что же, дайте время, будет и у нас своя газета,-- бормотал про себя Покатилов, шагая по мокрой панели.-- Мы не то, что Брикабраку, а и Котлецову нос утрем... да!.. Где-то пробило десять часов; Покатилов даже выругался, что так долго засиделся у родственников; главное, и сидеть-то не стоило. Он теперь припоминал давешнюю болтовню зятя, а потом свой разговор с сестрой и все-таки не мот понять, зачем они приехали в Петербург. Калерия Ипполитовна не такой человек, чтобы напрасно тащиться за пять тысяч верст; или у них дела совсем плохи, или что-нибудь затевается. Невский уже начинал заметно пустеть. Свет и движение сосредоточивались только на пространстве между Полицейским и Аничковым мостами; магазины были освещены, как волшебные фонари, по панелям торопливо сновала взад и вперед специально-ночная публика, по торцовке экипажи катились уже не сплошным рядом. Александринский театр был ярко освещен; у подезда полукругом стояли кареты и крытые экипажи: сегодня шла свеженькая пьеса моднаго драматурга. Покатилов любил именно это переходное время от вечера к ночи, когда весь Петербург отдыхает от дневной сутолоки и когда жизнь сосредоточивается по заветным уголкам. Если днем трудно разобраться в общем смешении языков, зато теперь подразделения и группы точно были отцежены, как сортированное зерно; всякий спешил в свой угол, к своим, оставив на улицах, в театрах, трактирах и других веселых местах только свои подонки. Покатилов любил проводить это время на улице; если не бывал в театре, гулял по панелям Невскаго, заходил в Пассаж, куда-нибудь в трактир и т. д. Своеобразная жизнь улицы всегда интересовала его, и он чувствовал
шутил Покатилов.-- Послушайте, капитан, против вас есть серьезныя улики в покушении на доверчивое сердце кронштадтской мещанской, девицы Зинаиды Тихоновны Квасовой, как-то: частое упоминание имени упомянутой мещанки, затем приношение ей подарков в роде бонбоньерок от Кочкурова, некоторая таинственность в поведении и т. д. Что вы на это скажете, а? -- Нет, уж вы, Роман Ипполитыч, пожалуйста... это такой предмет, такой предмет!-- серьезно заговорил капитан, выпивая кружку залпом.-- Зинаида Тихоновна редкой души женщина, хотя и мещанскаго звания. Даже, знаете, как-то неловко шутить на их счет. Да-с. -- Послушайте, господа, я вижу, что разговор начинает принимать щекотливый оборот,-- вмешался Бодяга,-- а так как Зинаида Тихоновна редкость в своем роде, то следует ее передать нашему Брикабраку. Так? Несчастный Семен Гаврилыч служил постоянною мишенью для насмешек своих сотрудников по редакции, а его слабость к собиранию редкостей являлась неистощимым источником остроумия. Теперь, как и всегда, редактора разбирали по косточкам, повторяя в сотый раз надоевшие всем анекдоты о его глупости и ненаходчивости. Состав редакции "Искорок" был самый разношерстный и постоянно грозил распадением, но продолжал существовать точно на зло всем неблагоприятным обстоятельствам. Эта газетка была истинным созданием петербургской улицы, соединив воедино, повидимому, несоединимое: во главе стоял Брикабрак, бывший портупей-юнкер, примазавшийся к газетному делу неизвестно как и зачем; его правою рукой был Покатилов -- главная рабочая сила редакции; секретарь Бодяга, прямой потомок какого-то малороссийскаго короннаго гетмана, по профессии он был певец, но потерял голос и теперь приютился в редакции "Искорок"; капитан Пухов -- ташкентский офицер и т. д. Замечательно было то, что почти все сотрудники ненавидели Брикабрака и все-таки продолжали работать у него; в минуты интимности они сообщали друг другу под величайшим секретом о своем непременном решении навсегда бросить "Искорки", но это решение не шло дальше слов. -- Брикабрак что-то сильно ухаживает за тобой,-- говорил Бодяга Покатилову.-- Что-нибудь не спроста... я ему не верю ни на грош ни в чем. -- О, да... я ему сказал наотрез, что ухожу к Котлецову, если он не уступит мне театральную хронику; будет ему, попользовался в свою долю. -- Не отдаст, Роман Ипполитыч,-- заметил капитан.-- Брикабраку театральная хроника дороже всего, потому что открывает вход в театральный мирок... ну, конечно, главным образом, к этим маленьким театральным дамам, которыя готовы платить за каждую похвалу натурой. -- Отдаст!-- упрямо утверждал Покатилов, ударив кулаком пз столу.-- Или не я буду! -- А теперь он как раз ухаживает за маленькой Фанни из кордебалета,-- говорил Бодяга, закусывая свои длинные казацкие усы.-- Она ему дорого будет стоить. Амурныя похождения Брикабрака всегда представляли богатый материал для бесед его тайных врагов, а теперь в особенности, потому что Брикабрак посягнул урвать известную долю радостей из того совершенно исключительнаго мирка, где счет идет десятками тысяч рублей. -- Интересно, где он возьмет денег для Фанни?-- спрашивал Покатилов.-- Вед это безумие чистейшей воды. -- Не безпокойтесь, Брикабрак знает отлично свое дело,-- отвечал Бодяга и потом прибавил вполголоса: -- он разсказывал тебе о своем знакомстве с каким-то Богомоловым? Ну, тут и Нилушка запутан, да и не один Нилушка. -- Я слышал мельком, по что-то плохо верится,-- сомневался Покатилов.-- Мне сегодня разсказывал Брикабрак об этом Богомолове, но я что-то не обратил внимания на это обстоятельство. -- А я узнал всю историю совершенно случайно... от одной даыы, которая знакома с Бегичевым, ну, этот летучий котлецовский корреспондент, знаешь? -- Даже очень хорошо. А какая дама разсказывала? -- Ах, это все равно для тебя; это еще остатки старой роскоши, когда дамы меня на руках, носили,-- с грустью проговорил Бодяга, отхлебывая пива.-- Я и сам хорошенько ея не знаю, что она такое, но очень богатая и красивая. Она меня затащила к себе после перваго же концерта, когда я спел арию из "Тангейзера". Да, барыня бедовая. Ну, да это все равно.... -- Однако, чорт возьми, это очень интересно,-- вступился молчавший до этого времени капитан,-- как это у вас с дамами бывает... т.-е. как оне забирают певцов и различных артистов в свои лапки. -- Очень просто; есть такие милые люди, которые специально занимаются устройством счастливых комбинаций,-- коротко обяснил Покатилов.-- Теперь бы наш Бодяга получал пятнадцать тысяч годовых в опере и катался бы как сыр в масле, если бы не прокутил весь голос сразу. -- Молод был и горяч... Да!-- глубокомысленно согласился капитан.-- Челоэк, три