ведь, не для холопских ушей.
Не погневитесь, сударь, отозвался Самсонов. Но и y нашего брата, холопа, душа русская и по родине своей тоже скорбит.
А помочь горю все равно тоже не можешь.
Один-то, знамо, в поле не воин; но найдись побольше таких, как я
Что такое?! еще строже приосанился Александр Иванович. Да ты никак бунтовать собираешься?
Поколе здравствует наша блоговерная государыня Анна иоанновна, бунтовать никому и на мысль не вспадет. Когда же ее в живых уже не станет, да придет то царствие немецкое, так как же русским людям не подняться на немцев?
Вон слышишь, Петя, слышишь? обернулся Александр Иванович к младшему брату. А все ты с своим вольномыслием: пускаешься в беседы с холопьями как с равными
А мне, знаешь ли, такая простота их даже нравится, отозвался "вольномыслящий" брать. Воочию видишь, как пробуждается человек, как начинает шевелить мозгами. Ну, что же, Самсонов, говори, надоумь нас, сделай милость, как нам в те поры быть, что предприеть.
Добродушная ироние, слышавшаяся в голосе младшего барина, вогнала кровь в лицо «холопа».
Вы, сударь, вот смеетесь надо мной, сказал он, а мне, ей-ей, не до смеху.
Да и мне тоже, произнес Петр Иванович более сериозно. Говори, не бойся; может, что нам и вправду пригодится.
Самсонов перевел дух и зоговорил:
Цесаревна наша ведь подлинная дочь своего великого родителя: душа y нее такая ж русская, ум тоже острый и светлый. И народ об этом хорошо знает, крепко ее любит, а про гвардию нашу и говорить нечего: все как есть до последнего рядового души в ней не чают, готовы за нее в огонь и в воду
Ну?
Так вот, коли будет уж такая воля Божья и пробьет государыне смертный час, кому и быть на ее место царицей, как не цесаревне? Вся гвардие, а за ней и весь народ, как один человек, возгласить: "Да здравствует наша матушка-государыня Елисавета Петровна!"
Ну, подумайте! Очумел ты, паря, аль с ума спятил? Не дай Бог, кто чужой тебя еще услышит раздался тут из передней ворчливый старческий голос, и оттуда выставилась убеленная сединами голова первого камердинера Шуваловых, Ермолаича. (Ни имени, ни прозвища старика никто уже, кажется, не помнил; для всех он был просто Ермолаич).
Это ты, старина? обернулся к нему старший барин. Убери-ка его отсюда; не то еще на всех нас беду накличет.
Шалый, одно слово! У него и не туда еще дума заносится.
А куда-же?
Да хочет, вишь, грамоте обучиться. Ну, подумайте!
Да, ваша милость, не откажите! подхватил тут Самсонов. Век за вас Богу молиться буду.
Мало еще своего дела! продолжал брюзжать старик. Батожьем-бы поучить вот те и наука.
Слышишь, Григорий, что умные-то люди говорят? заметил Александр Иванович. Знай сверчок свой шесток.
Прости, Саша, вступился младший брать. Есть еще и другая пословица: ученье свет, а неученье тьма. Отчего мы с тобой из деревни до сих пор толкового отчета никак не добьемся? Оттого, что прикащик y нас и в грамоте, и в ариѳметике еле лыко вяжет. Я, правду сказать, ничего против того не имею, чтобы Григорий поучился читать, писать, да и счету.
А я решительно против того. Ну, а теперь вы, болтуны, убирайтесь-ка вон; мешаете только сериозным делом заниматься.
Иди, иди! чего стал? понукал Ермолаич Самсонова, дергая его за рукав. Тоже грамотей нашелся! Ну, подумайте!
Нехотя поплелся тот за стариком. Господа же принялись опять за свое "сериозное дело".
Уморительный старикашка с своей поговоркой, говорил Александр Иванович, собирая карты. Экая шваль ведь пошла, экая шваль: ни живого человеческого лица! Ну, подумайте!
Действительно, счастье ему изменило; брать его то-и-дело обявлял квинты, четырнадцать тузов и насчитывал за шестьдесят и за девяносто. Александр Иванович потерял терпение.
Нет, в пикет тебе теперь безсовестно везет! сказал он. Заложи-ка лучше: банчик.
Могу; но сперва дай-ка сосчитаемся.
При рассчете оказалось, что запись младшего брата превышала запись старшего на двенадцать рублей.
Вот эти двенадцать рублей и будут моим фондом, обявил он.
Только-то? Тогда я ставлю сразу ва-банк.
Но счастье не повернулось: карта понтирующого была бита и фонд банкомета удвоился.
Ва-банк!
Фонд учетверился.
Ва-банк!
Да что-ж это, брат, за игра? заметил Петр Иванович. Ты будешь этак удваивать куш, пока не сорвешь наконец банка?
Это мое дело.
Ну, нет! Предел ставкам должен быть. Еще два раза, так и быть, промечу.
Еще десять раз, голубчик!
Ладно, пять раз и баста.
Но все пять раз удача была опять на стороне банкомета. Проигравшийся с досады плюнул и помянул даже чорта.
Полторы тысячи с лишком! Да y меня и денег таких нет.
Так вот что, Саша, предложил Петр Иванович. Я смараю тебе всю сумму; уступи мне только все права на Самсонова. Как так?
А так, что до сих пор он принадлежал нам обоим; а впредь он будет исключительно мой.
Что за фантазие!
Ну, чтож, идет?
Идет!
Петр Иванович стер со стола всю свою запись, а затем крикнул:
Самсонов!
Самсонов показался на пороге.
Подойди-ка сюда. До сегодняшнего дня y тебя было двое господ: вот Александр Иванович да я. Теперь мы заключили с ним полюбовную сделку: он уступил мне все свои права на тебя.