Кто? я промахнусь? Ни в жизнь!
А вот побьемся об заклад: как промахнешься, так подаришь мне за то золотой. Хорошо?
Хорошо.
Натянув самострел, государыня, почти не целясь, спустила стрелу. В тот же миг ворона, пронзенная стрелой, слетела кувырком вниз, цепляясь крыльями за древесные ветви, и шлепнулась замертво на земь.
Per Dio! изумился Педрилло и с заискивающею беззастенчивостью неаполитанского лаццарони протянул ладонь:
Ebbene, made, una piccola moneta.
Это за что, дурак?
Да мне ночью приснилось, что ты все же подарила мне золотой, и я положил его уже себе в карман.
Так можешь оставить его y себя в кармане.
Неаполитанец почесал себе ногою за ухом, а товарищи его разразились злорадным хохотом.
Тут вошедший камер-юнкер доложил, что кабинет-министр Артемий Петрович Волынский усерднейше просить ее величество удостоить воззрением некий спешный доклад.
Анна иоанновна досадливо насупилась.
Скажи, что мне недосужно. Вечно ведь не впопад!
А то, матушка-государыня, велела бы ты спросить его: где белая галка? предложил один из шутов.
Какая белая галка?
Да как же: еще на запрошлой маслянице, помнишь, повелела ты доставить в твою менажерию белую галку, что проявилась в Твери. Ну, так доколе он ее не представит, дотоле ты и не допускай его пред свои пресветлые очи.
Государыня усмехнулась.
А что ж, пожалуй, так ему и скажи.
Камер-юнкер вышел, но минуту спустя опять возвратился с ответом, что, по распоряжению его высокопревосходительства Артемие Петровича, тогда-же было писано тверскому воеводе Киреевскому, дабы для поимки той белой галки с присланными из Москвы помытчиками было без промедление отправлено потребное число солдат, сотских, пятидесятских; что во всеобщее сведение о всемерном содействии было равномерно в пристойных местах неоднократно публиковано и во все города Тверской провинции указы посланы; но что с тех пор той белой галки никто так уже и не видел.
Пускай пошлет сейчас, кому следует, подтвердительные указы, произнесла Анна иоанновна с резкою решительностью.
Не отходившая от ее кресла герцогиня Бирон, наклонясь к ней, шепнула ей что-то на ухо.
Hm, ja, согласилась государыня и добавила к сказанному: буде-же y Артемие Петровича есть и в самом деле нечто очень важное, то может передать его светлости господину герцогу для личного мне доклада.
Камер-юнкер откланялся и вновь уже не возвращался.
Между тем к императрице подошла камерфрау Анна Федоровна Юшкова и налила из склянки в столовую ложку какой-то бурой жидкости.
Да ты, Федоровна, своей бурдой в конец уморить меня хочешь? сказала Анна иоанновна, вперед уже морщась.
Помилуй, голубушка государыня! отвечала Юшкова. Сам ведь лейб-медик твой Фишер прописал: через два часа, мол, по столовой ложке. Выкушай ложечку, сделай уж такую милость!
Да вот португалец-то, доктор Санхец, прописал совсем другое.
А ты его, вертопраха, не слушай. Степенный немец, матушка, куда вернее. Ты не смотри, что на вид будто невкусно; ведь это лакрица, а лакрица, что мед, сладка.
Сласти, Федоровна, для девок да подростков, а в наши годы-то что телу пользительней.
Да чего уж пользительней лакрицы? Пей, родная, на здоровье!
Дай-ка я за матушку нашу выпью, вызвалася тут Буженинова, карлица-калмычка, и, разинув рот до ушей, потянулась к подносимой царице ложке.
Но подкравшийся к ней шут д'Акоста подтолкнул ложку снизу, и все ее содержимое брызнуло в лицо карлице.
Новый взрыв хохота царицыных потешников. Не смеелся один лишь Балакирев.
Ты что это, Емельяныч, надулся, что мышь на крупу? отнеслась к нему государыня.
Раздумываю, матушка, о негожестве потех человеческих, был ответ.
Умен уж больно! вскинулся д'Акоста. Смееться ему, вишь, на дураков не пристало. Словно и думать не умеют!
Умный начинает думать там, где дурак кончает.
Oibo! возмутился за д'Акосту Педрилло. Скажи лучше, что завидно на нас с ним: не имеешь еще нашего ордена Бенедетто.
Куда уж нам, русакам! Спасибо блаженной памяти царю Петру Алексеевичу, что начальником меня хоть над мухами поставил.
Над мухами? переспросила Анна иоанновна. расскажи-ка, Емельяныч, как то-было.
расскажу тебе, матушка, изволь. Случалось мне некоего вельможу (имени его не стану наименовать) не однажды от гнева царского спасать. Ну, другой меня, за то уважил бы, как подобает знатной персоне; а он, вишь, по скаредности, и рубля пожалел. Видит тут государь, что я приуныл, и вопрошает точно так-же, как вот ты, сейчас, матушка:
" Отчего ты, Емельяныч, мол, не весел, головушку повесил?
" Да как мне, - говорю, веселым быть, Алексеич: не взирая на весь твой фавор, нет мне от людей уважение, а нет уважение оттого, что всех, кто тебе служит верой и правдой, ты жалуешь своей царской милостью: кого крестом, кого чином, кого местом, а меня вот за всю мою службу хоть бы раз чем наградил.
" Чего-ж ты сам желаешь?" спрашивает государь.
"Взял я тут смелость, говорю:
" Так и так, мол, батюшка: поставь ты меня начальником над мухами.
"рассмеелся государь:
" Ишь, что надумал! В каком разуме сие понимать должно?
" А в таком, говорю, и понимать, что по указу твоему дается мне полная мочь бить мух где только сам вздумаю, и никто меня за то не смел-бы призвать к ответу.