" Будь по сему, говорит, дам я тебе такой указ.
"И своеручно написал мне указ.
"Долго-ли, коротко-ли, задал тот самый вельможа его царскому величеству пир зазвонистый, по-нонешнему банкет. Пошла гульба да бражничанье; употчивались гости лучше не надо. Я же, оставшись в прежнем градусе, хвать из кармана добрую плетку и давай бить на столе
покалы, стаканы да рюмки, а посуда-то вся дорогая, хрусталя богемского. Ну, хозяин, знамо, ошалел, осатанел, с немалым криком велел своим холопьям взять меня, раба божья, и вытолкать вон. Приступили они ко мне рать целая, дванадесять тысяч. А я учливым образом кажу им пергаментный лист за собственным царским подписом:
" Вот, мол, царев указ, коим я над мухами начальником поставлен; а исполнять царскую службу я за долг святой полагаю.
"Отступились те от меня, гости кругом хохочут-заливаются, а я с плеткой моей добираюсь уже до самого хозяина. Пришел он тут в конфузию, затянул Лазаря:
" Ах, Иван Емельяныч! такой ты, мол, да сякой, есть за мной тебе еще малый должок
" Денег твоих, батюшка, теперь мне уже не надо, говорю: дорого яичко к Христову дню".
Умно и красно, похвалила Анна иоанновна рассказчика. Мог-бы ты, Емельяныч, и мне тоже иной раз умным словом промолвиться.
Молвил-бы я, матушка, словечко, да волк недалеко, отвечал Балакирев, косясь исподлобья на супругу временщика.
Сама герцогиня Бенигна, плохо понимавшая по-русски, видимо, не поняла намека. Царица же сдвинула брови и пробормотала:
Экая жарища Квасу!
Эй, Квасник! не слышишь, что-ли? крикнуло несколько голосов старичку в дурацком колпаке, сидевшему в отдаленном углу в корзине.
В ответ тот закудахтал по-куриному.
Был то отпрыск старинного княжеского рода, разжалованный в шуты (как уже раньше упомянуто) за ренегатство. Главная его обязанность состояла в том, чтобы подавать царице квас, за что ему и было присвоено прозвище «Квасник». В остальное время он должен был сидеть "наседкой" в своем "лукошке" и высиживать подложенный под него десяток куриных яиц.
Не успел, однако, князь-Квасник выбраться из своего лукошка, как Педрилло, подскочив, опрокинул лукошко и покатил его, вместе с "наседкой", по полу. Тут подоспели и другие потешники, стали, смеесь, валить друг дружку в одну кучу, а еще другие взялись за музыкальные инструменты: трубу, тромбон, бубен, и комната огласилась таким человеческим гамом и музыкальной какофонией, что хоть святых вон выноси. Мало того: царицына левретка Цытринька не хотела, видно, также отстать от других и разлаялась во все свое собачье горло.
И вдруг все кругом разом смолкло, застыла в воздухе перед громовым, как-бы магическим возгласом:
Неrrgottssapperment!
На пороге стоял грозным истуканом герцог Бирон, один лишь из всех царедворцев пользовавшийся привилегией входить к императрице без предварительного доклада.
Здравствуйте, любезный герцог, приветствовала его Анна иоанновна. Вы ко мне, я вижу, по делу?
Она указала глазами на какую-то бумагу в его руке.
Бирон обвел всех присутствующих суровым взглядом и произнес, не обращаясь ни к кому в отдельности:
Чернил и перо!
Мигом появилось и то, и другое.
Господин Волынский просил меня подать это к аппробации вашего величества, продолжал по-немецки герцог и начал было излагать обстоятельства дела.
Но императрица перебила его на полуфразе:
Да вы сами-то прочитали бумагу?
Прочитал, и признаю предлагаемую меру действительно полезною.
Да? больше мне ничего не нужно.
И на положенной герцогом на подоконник бумаге последовала требуемая Высочайшая "аппробацие".
Не дозволите-ли нам, государыня, теперь удалиться? заявила тут Анна Леопольдовна.
Я вас, милые мои, не задерживаю; с Богом!
А какую вашему величеству угодно определить диспозицию на счет моей бедной сиротки: чем быть ей при мне?
Царица взглянула на Лилли; но при этом глаза ее уловили устремленный также на девочку неприезненный взор временщика, и она признала нужным спросить:
А ваше мнение, господин герцог?
Да чтож, отозвался тот, девица эта как-никак из баронесс; нижней прислугой быть ей не подобает. Ваше высочество ею довольны?
Он вопросительно взглянул на принцессу.
И весьма даже довольна, подтвердила Анна Леопольдовна.
В таком случае она могла бы быть определена на первое время младшей камер-юнгферой. Я вообще против того, чтобы обходить на службе старших.
Так пускай, значит, и будет, решила государыня и кивнула племяннице и ее фрейлине на прощанье головой.
Новая камер-юнгфера принцессы не удостоилась кивка, тем менее «без-мена», т.-е. целование рук.
IX. Принцесса обручается
империи, было окончательно назначено на вторник, 3-е июля. Так как со дня их негласного сговора оставалось впереди не более трех недель, то приготовление к свадьбе происходили, что называется, на почтовых. Сама невеста, не смотря на свою флегму и отвращение к этому браку, была как-то невольно охвачена общим оживлением, особенно когда ей приходилось примерять новые наряды. Но никогда Лилли не видела принцессу в таком радостном возбуждении, как одним утром, когда императрица взяла ее с собой во флигель дворца, где придворный ювелир Граверо с своим молодым помощником Позье резали и шлифовали разные дрогоценные каменья, полученные недавно с азиатским караваном. Сама государыня заглядывала туда раза по два, по три в день. Теперь она предоставила своей возлюбленной племяннице полную свободу выбирать какие угодно каменья для новых ожерельев, браслетов, брошек и колец и заказывать для них, по собственному вкусу, оправы. Будучи весь день в наилучшем расположении духа, Анна Леопольдовна одарила всех своих приближенных, в том числе и Лилли, изящными изделиеми того же Граверо. Только с приближением рокового дня свадьбы, она заметно пала опять духом.