Теперь каждое утро, чуть свет, он уходил на лов, и к середине дня возвращался усталым, в прилипшей чешуе, с чувством исполненного долга, неся домой свою долю добычи, а после ярмарки еще и деньги.
Жизнь текла ровно, по заветам предков. Сперва дед с бабкой кормили внука, теперь внук кормил деда с бабкой. На закат, где проходила заросшая Поганым лесом Стена, разделявшая людей и демонов, Нед, как и положено доброму селянину, не глядел, а уж не ходил и подавно. Рыбаки в своих плаваньях тоже держались восточной стороны, хотя на море никакой стены быть не могло. Как-то за кружкой пива старшие объяснили Неду, будто стена проходит и по дну тоже, а не видать ее, потому что песком занесло. Говорили, что все, кроме деда, кто видел Стену, сгинули. Рассказывали, будто в прежние времена в пору летних гроз наезжали из столицы особые молодцы бить хлестунов. Да мало ли о чем еще болтали под хмельком! Но вообще упоминать Стену считалось неприличным добрые люди о поганом не говорят.
Каждое утро Нед, выйдя на крыльцо, метал в намалеванного на щите хлестуна четыре ножа, потом выдергивал глубоко засевшие лезвия, обтирал и бережно убирал в перевязь на левом боку. Матерчатые щупальца чудища, прибитые колышками к треугольному тулову, потешно дергались от ударов. Обычай этот тоже был завещан предками, потому как в пограничной деревне всегда нужно быть начеку и ждать нападения, хоть никто из ныне живущих не помнит случая, чтоб демоны вылезали из-за Стены. Хлестуны поражали на расстоянии, поэтому метательный нож лучшее против них оружие. Нед, как любой деревенский парень, умел метать ножи в прыжке и на бегу, также разом с обеих рук, и хитрым двойным ударом, когда ножи складывают лезвиями к рукояткам, и бросают одной рукой, да так, чтоб один нож летел прямо, а другой с переворотом. Ножи метали все без различия пола и возраста. Даже бабушка лишь недавно оставила воинские занятия, когда сослепу чуть не убила козу, чесавшуюся об измочаленный щит.
Не только острые лезвия обороняли от демонов, но и обережные знаки на рукоятках кружочки с молниями.
В одно погожее утро капитан отважился плыть на Кучерявую банку дальнюю отмель, где даже легкие волны кудрявились барашками. Место считалось опасным, зато там водилась голубая камбала, крупная, вкусная и дорогая.
Доплыли спокойно, но едва поставили сети, как горизонт обложило хмарью. Показалась туча. Она стремительно приближалась, подгоняемая молниями. Впереди летело мутно-желтое бесформенное облако.
Рыбаки бросились убирать сети, чтоб не потерять их. Но ветер крепчал, волны бесились. Нед никогда еще не попадал в такую переделку. Вместе с другими рыбаками он тянул и бросал сети на дно тремка. Наконец, капитан велел уходить. Кое-как отплыли. Ветром сорвало парус, пока возились со вторым, тремок отнесло к Морской Змее. Так звали течение, которое образовывалось при большом волнении. Направление его оставалось неизвестным, потому что те, кто побывал в нем и уцелел, рассказывали разное.
Сделалось темно. Волны швыряли тремок. Вода хлестала через борта со всех сторон и уже достигала пояса. Люди не столько управляли судном, сколько цеплялись за него. Нед безуспешно пытался удерживать гик в положении, показанном капитаном. Самого капитана за потоками воды он то видел, то не видел.
Поднялась громадная волна, нависла. И рухнула!
Вечность спустя Нед обнаружил себя среди сбесившейся воды, в обнимку с деревяшкой, на которой бился кусок шкота. Он обмотал линь вокруг руки, как сумел, и тут новая волна обрушилась сверху.
Ощущение было следующим: он лежит на твердом, и это твердое колышется. В щеку впилось что-то острое. Нед повернул голову, выдернул осколок ракушки. Он лежал на пляже, после шторма покрытом водорослями.
Попытался сесть и задохнулся от боли в руке. Глянув, зажмурился от ужаса: кисть торчала вбок, как тюленья ласта, а на запястье вздулась страшная шишка. Откуда взялась на руке веревка, он не помнил. «Хорошо, что рука левая», мелькнула мысль. Значит, верил, что все обойдется. Осторожно, поддерживая искалеченную руку уцелевшей, он поднял ее к груди и прижал, только после этого кое-как сел. Боль стала терпимой. Берег плясал и вертелся, что твои волны. Неда вырвало, в основном, водой. Он попытался встать, но пляж взбрыкнул, и плохо пришлось бы больной руке, кабы парень не извернулся в падении. А так только локоть ушиб, да привычно уже взвыл от боли, помянув черным словом все беды разом. Зато заметил в прибрежных скалах впадину и двинулся туда, чтобы укрыться подобно раненому животному. Он понятия не имел, где находится, что стало с людьми и тремком.
Все случилось слишком быстро, так быстро, что его разумения не хватало, особенно в нынешнем состоянии. Только утром он сбегал с родного крыльца, а днем заброшен неизвестно куда, один-одинешенек. Или прошло больше времени?
Шатаясь, Нед кое-как доковылял до убежища, но твердь снова предательски вывернулась из-под ног, и он рухнул, не дойдя пары шагов.
Перед лицом его немедленно возникла босая смуглая ступня, кто-то подхватил его подмышки, переворачивая рука взорвалась ослепительной болью. Нед заорал, но вопля не услышал, поскольку потерял сознание. Сквозь беспамятство его настигла новая волна боли, и милосердное забытье сомкнулось вокруг.