Это я так, ничего
Целый день шелестит слово «этап». Носятся куда-то старшие, шумят меньшие. Мама в сотый раз говорит о том, что Абрамчик совсем босой.
Оказалось, что сапоги починить нельзя, и маму это угнетает больше всего.
Но вот у нас в доме появляется молодая, розовощекая женщина в белом цветастом платке.
Мама встречает ее недоуменно.
Вы Бейля Давыдовна Циммерман?
Да
Вы мать Абраши?
Да. А вы знаете его?
В маминых глазах тревога и смятение.
Молодая женщина обнимает маму и крепко прижимается к ней. И так, обнявшись, они стоят: одна цветущая, молодая, с выбившейся прядью пепельных волос, другая костлявая, исхудалая, с невыплаканным горем в огромных глазах.
Я Оксана Фирсова, мой муж вместе с Абрамом. Записочку передал, просил вас навестить.
Она уходит с мамой в кухню. Я проскальзываю за ними. Оксана Фирсова вынимает из кошелки сказочные вещи: горшочек сметаны, сахар, конфеты. Маме она протягивает бумажный рубль.
Я смотрю на маму. От волнения она кажется моложе, на исхудалых щеках выступил румянец. Но от денег мама отказывается..
Что вы, Бейля Давыдовна, это же товарищи прислали. Возьмите, пригодятся. Ведь вы же пойдете со мной встречать этап? Их будут вести через Дебальцево.
Все мы уже в кухне. Оксана всем улыбается, узнает: «Абраша про всех рассказывал»
Она сбрасывает платок. Большая коса обвита венком вокруг головы.
«Это добрая волшебница», думаю я, глядя, как все веселеют. И когда уже можно будет кушать эти вкусные вещи?
Долго после захода Оксаны Фирсовой мать сидит и чему-то улыбается, пока не замечает, что мы со всех сторон глядим жадными глазами на кухонный стол.
Ну, конечно, она поедет встретиться с Абрашей. Разве она не мать?
Главная советчица Соня, настаивает, чтоб для Абрама заказали новые сапоги. Мама все еще не решила:
Хорошо бы, но денег мало. Еще и белье нужно
Они решают попросить у отца, а потом идти на переговоры к Якову Хромому. Сестры готовы защищать маму.
Прихода отца дожидается весь дом.
Янкеле, обращается мама к отцу после обеда, все поедут встречать этап. Надо бы сапоги Абраму передать Когда-то бог приведет свидеться Наш сын, первенец
Ее слезящиеся глаза с мольбой ищут отцовского взгляда.
Посмотри, какие у него сапоги. Даже Яков чинить не взялся.
Она вытаскивает из-под кровати Абрамовы сапоги стоптанные, в десятках заплат. Подметки отстали, щетинятся ржавыми гвоздями точно голодные звериные пасти.
Но мы слышим свирепое:
Что? Ты понимаешь, что говоришь? Сын еврея чтоб был против царя! Кто он такой, что он против? Где это видано? Из-за таких царь погромы устраивает. Нет у меня Абрама. Он мне не сын!
Янечка, трепещет
мать. Хорошие люди прислали рубль, но не хватает.
Хорошие люди! Наверно, такие же босяки, как твой сын.
Наш Абрам не босяк, он не хочет, чтоб были погромы, цепляется еще за какую-то мысль мама. Он хочет, чтоб всем было хорошо, повторяет она слова Оксаны.
Я вижу, как бегут ручейки слез по морщинистым щекам матери.
Жалость к ней сжимает мне горло. Мне кажется, что мама с Оксаной собираются вырвать из когтей Кащея моего любимого Абрама. Но отец мешает. Я рисую себе ужасные картины, как они не успеют на «этап» и брат пропадет.
Ледяным потоком льются слова отца. Нет, отец не любит Абрама, не любит маму, не любит меня. Он никого не любит!
Эта мысль загорается во мне и выталкивает прямо к отцу. Единственное оружие зубы. И я впиваюсь, как зверек, ему в руку. Через секунду, отброшенная, ударяюсь обо что-то головой.
Змееныш! кричит отец.
Мать старается унять мой рев.
Они все растут каторжниками! На кого я работаю? Это же разбойники! Он преувеличенно трясет рукой.
Я реву что есть силы
Яков Хромой живет рядом с нами, через небольшой пустырь. В землянке. Мы бегаем туда с сестрами, потому что это единственные окошечки, в которые я могу заглядывать. Они маленькие, слепые, врытые в землю. В отворенные сенцы видно, как сидит на черном низеньком стульчике Яков и стучит молоточком.
Дети сапожника Ивась, Левко и Дуняша наши однолетки.
Мы бегаем с ними наперегонки по пустырю.
Когда в дверь не видно согнутой фигуры сапожника, в пылу игры с криком и смехом мы иногда вваливаемся в сенцы. Но если он стучит мы боимся. У него все лицо заросло бородой и нога из дерева. Как палка. Это вызывает любопытство и страх.
Он всегда молчит. Молча принимает от заказчиков обувь, цедит сквозь зубы: «Пора выбросить!», и тут же принимается за починку. Когда мы набиваемся в сени, он шипит: «Киш, киш, нечистая сила». Очень страшный этот Яков Хромой. И как не боится его тетя Дуня сапожничиха? Она худая, жилистая, вечно с малышом на руках. Вот к какому человеку надо идти маме с Соней. Хочется и мне пойти с ними.
Яков при нашем появлении бросает безучастный взгляд, опускает голову и продолжает стучать. Во рту у него настоящие гвозди. Вот вам, пожалуйста! А на меня все кричат, стоит иголку взять в рот: «Не бери проглотишь!» Пусть мама полюбуется Яков же не проглатывает.
Мама долго, сбивчиво рассказывает Якову про сапоги, мнется. Протягивает рубль.
Яков молчит, стуча по пыльным подметкам, пока во рту не остается ни одного гвоздика. Тут я вдруг понимаю, почему он всегда молчит. Попробуй заговори с гвоздями во рту! Мы все стоим вокруг него полукругом, вместе с его детьми.