Меньше бы со своим кодлом жрали! Скоро меня сожрете. Нет больше!
И я вижу, как с лица матери сходит отблеск приветливости и глаза ее цепенеют. Но, боясь, чтобы дети не догадались, что уже «началось», как можно тише и спокойнее говорит:
Подумай, что я должна делать? Это же ужас! Не хватает, хоть ляжь да умри.
А ты поменьше им пундиков-шмундиков, барыня-сударыня, кушайте варенье!
Нашим врагам такого варенья, таких пундиков! Голые, босые. Одни валенки на троих.
Поменьше плоди!
Ты себе, Янкеле, отдай отчет, что ты такое говоришь? О родных детях, да еще о таких детях. Пройди весь свет
Но отец не слушает. Он надевает бело-черный полосатый талес и собирается в синагогу. Мать бросается ему помогать. Она подает ему черные ботинки с резиночками.
Как только за ним закрывается дверь, по всему нашему флигельку проходит вздох облегчения.
Изо всех щелей показываются черные, лохматые головы и русые косички. Белозубые улыбки и веселый говор. Взрослые хохочут. Я взбираюсь на табурет, обнимаю застывшую в думах мать и плачу. Почему я плачу, откуда я знаю?
Единственный человек, который рассказывает нам, младшим девочкам, сказки, это Абрам. Он превращает мою серенькую жизнь мышки в трепетную, лучезарную сказку. Он так много знает! И я поочередно превращаюсь то в Красную Шапочку, то в Золушку, то в Королевну-Лягушку. Я плачу во весь голос от их поражений и расцветаю от успехов.
Обычно он рассказывает в субботу. Впереди воскресенье, и он никуда не торопится.
Но вот однажды в субботу он не приходит домой. Не приходит мои любимый сказочник. И я шныряю у взрослых под ногами, заглядываю в их почему-то испуганные, тоскующие глаза.
Мама собирается куда-то идти. Что-нибудь случилось? С ней Соня.
Все молчат. Отец поднимает глаза от молитвенника:
Куда вы на ночь глядя?
Соня смотрит на маму.
Ой Янечка, такое дело: заказ не сдали. Брюки Реб-Айзика. А он утром едет в Конотоп
Они уходят. Не собираются на гулянье Лея с Геней, и все потому, что не пришел с работы Абрам, с завода, который ночами горит ярким заревом над нашим городком. Наверно, что-то все-таки случилось
Абрама нет и на другой день. И вот в затихшей, как бы необитаемой квартире шепотом произносится зловещее «забрали»
Надо, чтоб отец не знал. Надо, чтоб соседка Злата не слышала. И я, видя, как мама на кухне ломает руки, представляю себе все темные силы из страшных сказок Абрама. Они унесли его, и теперь я пойду освобождать. Но взрослые не обращают внимания на благородные порывы моей души и прогоняют меня.
Обед готовит Соня. Она успокаивает маму:
Ведь не украл он и не убил, его забрали за правду.
Мама с безнадежностью слушает ее. В мое сердце закрадывается страх
Прибегает соседка Злата. Ее мощная фигура ходит ходуном. Она трясет перед мамой руками:
Ну, кто прав? Доигрался! Где это слыхано, чтоб дети евреев шли против царя? Моя дочечка таки себе дома, а вы будете локти грызть!
Мама не смотрит на Злату. Она вся ушла в свою тревогу. Соня решительно выводит соседку. Та, оглядываясь, еще что-то возмущенно кричит. Мы все толпимся вокруг мамы. Она точно нас не видит. Но вот она обводит всех нас скорбным взглядом и озабоченно говорит:
Сонечка, сходи к сапожнику Якову Хромому. Может, возьмется починить Абрашины сапоги. Боже, ведь он ушел совсем
босой.
Потом она замечает нас:
Почему вы, дети, не занимаетесь своими делами? А ты, Фейгеле, почему не в школе? А ну, марш!
Мы смотрим на желто-пепельное лицо матери, в глаза, в которых много боли, и успокаиваемся от ее обыденных слов, сказанных твердым голосом.
Дети, вы никого не слушайте. Абрамчик не вор, не убийца, а, слава богу, только за правду страдает, повторяет мама Сонины слова.
В доме не убирают. Даже в пятницу, в ожидании отца, дом остается мертвым. Только Лея мурлычет песню. У нее наклевывается жених, и даже богатый. Ей весело.
Да замолчи ты, распелась шипит Соня.
Но Лея кричит:
Вот еще новости! Теперь всем в гроб ложиться? Связался с запрещенными книжками, я, что ли, виновата? Ее полное лицо пламенеет.
Слышишь, прекрати немедленно! с суровым осуждением говорит Соня.
И снова тихо так, что на всю квартиру слышно тиканье ходиков.
Еще не зажгли свечей, как появляется отец. Едва открыв двери, он обрушивается на мать:
Хорошенькие дела делает твой сын! Вот что значит твое воспитание! В тюрьму угодил!
Он идет в кухню. Трепещущая мать кружится возле него.
Теперь и я работы себе не найду. Мне сегодня пан Деревянко говорит: «Ты, Янкель, человек как человек, а вот сын у тебя с забастовщиками. Как же ты допустил?» Каково мне?
Я вижу, как дрожат мамины руки.
Потом в наш дом приходят непонятные, но страшные слова: суд, этап.
Родные одного подсудимого ездили куда-то и узнали, что скоро арестованных будут отправлять по этапу.
Этап Это слово ворвалось в жизнь нашего городка и творит непонятное. Где бы ни встретились люди, стоят и шепчутся. Шепчутся и оглядываются.
Мама смотрит более тревожными глазами, чем: всегда. Часто неподвижно застывает на месте. Уловив взгляд Сони, поспешно за что-нибудь принимается: