В чужом порту, он не перестанет хлопотать и об улучшении быта и жизни обыкновенных людей, оказавшихся в непривычной и тяжелой для многих из них судовой обстановке. А еще о поставке провианта для всех, вывезенных из России, о частичной разгрузке транспортов и перемещении сухопутных частей Русской армии на берег. Все это будет чуть позже, после прибытия, а пока русские корабли все еще идут в море и до турецкого берега пока не так близко. В каюте Главнокомандующего не протолкнуться: здесь собрались представители командования, представители гражданской администрации Крыма, общественные деятели и, конечно же, представители иностранной прессы, жадно ловящие новости от самого Главнокомандующего и тут же, в тесных каютах, бегло записывающие свои сенсационные репортажи о последних днях Русской армии, покинувшей свое Отечество. Барон поручил последнему генерал-квартирмейстеру Русской армии Герману Ивановичу Коновалову взять на себя труд вести дела собственной канцелярии. Работа эта проходит в спокойной, деловой обстановке. Канцелярия и почти все чины штаба Главнокомандующего, как и прежде, готовят приказы, отдают распоряжения о переводе иностранных телеграмм в адрес барона; адъютанты, благо они расположились рядом, организуют прием посетителей: "В каюте у генерал-квартирмейстера уже кипит работа. Зашифровывают радиотелеграмму, стучит пишущая машинка, приносят какие-то бумаги. Постоянно входят адъютанты Главнокомандующего и начальника штаба, и то и дело слышится: "Главком приказал", "Начальник штаба просит это переписать", "Вас вызывает Главнокомандующий"… Спешно переписывается и переводится письмо Главнокомандующего к графу де Мартелю… Письмо подписано… Но тут происходит заминка с номером… все исходящие и входящие журналы, все делопроизводство брошено или сожжено в Севастополе. Какой ставить номер на эту историческую бумагу?.. Недоразумение разрешает генерал К.: - Чего там долго думать? - обращается он к офицеру Генерального штаба, - вы какой одеколон употребляете? - Полковник не сразу догадывается и несколько удивленно отвечает: - № 4711. - Ну и великолепно. Отлично! Ставьте этот номер и отправляйте бумагу, черт ее дери…" Прибывших встречают "парные" часовые у входа в кают-компанию, элегантно обтянутую светлым шелком. Посетители Главкома не всегда прибывают к нему с радостными известиями. До Врангеля доходят слухи, что почти все суда перегружены, и что условия пребывания на них людей ухудшаются час от часу: "Какой-то генерал дрожащим голосом рассказывал, как ему пришлось эвакуироваться… - Я был комендантом на миноносце "Грозный". Вы только подумайте! В эту маленькую скорлупку набилось 1015 человек. Не хватает утя, не было воды. Некоторые сошли с ума от этих условий. Продуктов не хватало. Пришлось реквизировать у тех, кто имел запасы. Была всего лишь одна уборная. Очередь у нее стояла по нескольку часов. Ведь это ужас". Посетители "походной приемной" Главнокомандующего то и дело приходят и уходят, передавая все новые подробности нечеловеческих условий существования на кораблях. Их принимают, выслушивают, докладывают об их сообщениях Врангелю. Однако помочь людям сейчас, во время пути, почти невозможно: свободных транспортов нет, и в любую минуту может разыграться шторм, грозящий потоплением переполненным судам. Канцелярия продолжает работу. Готовится приказ о реорганизации армии в три корпуса: Донской, Кубанский и 1-й регулярных войск. Пересматриваются и сокращаются штаты Русской армии, упраздняются некоторые должности, расформировываются военные и гражданские учреждения. Подготовлен приказ о военно-полевых судах. Верстаются информационные бюллетени для ознакомления с ними чинов армии, флота и гражданских ведомств. Тем временем, на ледоколе "Илья Муромец", куда ему удалось попасть стараниями знакомых офицеров флота, покидал в эти дни родные берега генерал-лейтенант Яков Александрович Слащев, успевший разместить на нем немногочисленных чинов своего родного Лейб-гвардии Финляндского полка, увозящих теперь с собой в изгнание свое полковое знамя. Находясь в раздерганных чувствах, легендарный белый командир корпуса, уже подумывал о том, чтобы объясниться с Врангелем, которого считал причиной почти всех своих бед и всех тех несчастий, произошедших с Русской армией и Крымом в последние месяцы. Честолюбивые замыслы уже не снедали Слащева как прежде, и в будущей армии, какой бы она не приняла вид, он был готов поделиться лаврами "легендарности" с другими заметными фигурами. Сам же он предпочел открыться публике за рубежом с новой для себя стороны публициста и общественного бичевателя несовершенства врангелевского управления. Управление частями изгнанной армии желал получить в свои руки энергичный Александр Павлович Кутепов, доверительно обратившийся к боевому товарищу в Константинополе. Между генералами произошел примечательный разговор: "Раз ты совершенно разочаровался, то почему бы тебе не написать Врангелю о том, что ему надо уйти? Нужно только выставить кандидата, хотя бы меня, как старшего из остающихся. - О, это я могу сделать с удовольствием, - ответил я. - Твое имя настолько непопулярно, что еще скорее разложит армию. - И написал рапорт, который Кутепов повез Врангелю". Долгий крестный путь Русской армии продолжался. Многие участники того длительного морского перехода свидетельствуют, что, несмотря на внешне одинаковое положение эвакуировавшихся людей, далеко не все из них находились на борту уплывавших кораблей в равных условиях: "Некоторые успели перед погрузкой пограбить склады и неплохо обеспечить себя, а эвакуировавшиеся из Ялты запаслись вином и им пытались заглушить горечь поражения и страх перед будущим…В кают-компаниях, где, как правило, размещались штабники, были и пьянство, и карточные игры, и даже танцы под фортепьяно. На транспорте "Саратов", например, для высших чинов корпуса подавались обеды из трех блюд, готовились бифштексы и торты. На броненосце "Алексеев" видели даму, выгуливающую собачку".
Очевидцы оставили немало свидетельств того, что на уходящих в неизвестность транспортах, как никогда, резко обозначился "классовый" подход в распределении свободных мест. Касалось это, главным образом, погруженных на борта чинов армии: "Сразу бросались в глаза три категории: высшее начальство и их семьи… Полковники, штабное офицерство, штатские пшюты, всевозможных калибров предприниматели, богатые коммерсанты с семействами, банкиры и "прочая в этом роде". Вторая категория - обыкновенные жители Севастополя… мирные, запуганные обыватели- мещане…и, наконец, третья категория - просто военные, рассеянные и отступившие на Севастополь с фронта войсковые части… военные школы и прочая публика в этом роде".
Буквально на третий день пути, согласно приказу по кораблям, гражданским лицам, нижним чинам и беженцам было предписано освободить каюты и занимаемые ими кают-компании для высших чинов армии. Без особого энтузиазма, публика подчинилась приказу, грозившим ей? в случае неподчинения, наказанием, постепенно переместившись в проходы между каютами и наружные коридоры. Кто-то оказался на палубе; немногое счастливцы нашли себе места на медных решетках, закрывавших "кочегарки" гражданских судов.
"А когда наступала ночь и густая тьма окутывала небо, море… из кают-компаний неслось пьяное разухабистое пение цыганских романсов, и доносился до нас характерный звук вылетающих пробок из бутылок пенного шампанского. Там цыганскому пению вторил визгливый, раскатистый женский смех…" Так плыли мы и "они". Поразительно, но подобные примеры классовой сегрегации пережили не только сам поход через Черное море, но еще долгое время оставались живы и в других средах зарубежной общественной жизни русской эмиграции: "…в Париже можно было увидеть окаменелости бюрократического мира и восковые фигуры представителей большого света в уголке яхт-клуба, перенесенного в Париж, во всем своем нетронутом виде со своими неискоренимыми навыками, с роскошными обедами, с неизжитой психологией, с протягиванием двух пальцев людям другого круга, с понятиями, не шедшими дальше того, что все должно быть восстановлено на прежнем месте, как было, яхт-клуб, прежде всего, а все остальное после… Когда после тонкого завтрака за чашкой кофе, с ликерами, с коньяком, с сырами разных сортов и фруктами среди разговора о благотворительном спектакле, о литературной новинке и последней лекции Пуанкаре мимоходом обмолвятся: "Ну, что бедняга Врангель? Как, Армия еще существует! Разве не все разбежались?""
Тяготы корабельного быта, теснота и грязь кают и палуб не могли идти в сравнение с тревожными мыслями, что одолевали почти всех. Мысли эти приходили в головы людям, вне зависимости от их принадлежности к какому бы то ни было классу: "что ожидает нас там, впереди?". Определенный ответ на этот вопрос могли дать лишь очень немногое, те, для которых турецкие берега готовились стать лишь перевалочным пунктом на пути в Западную или Южную Европу. Тем, кто обладал устойчивыми родственными связями за границей или значительным состоянием, позволявшим свободное перемещение по миру, исход из России казался тяжелым, но не безнадежным предприятием. Многие из них надеялись на возвращение, пусть даже не скорое, и чувства этих людей, а также их мысли не занимало то настроение безысходности, охватившее всех, кому оставалось лишь полностью положиться на командование армии, предоставляя ему быть вершителем вверенных ему человеческих судеб.
Большинство нижних чинов армии было уверено, что командованием уже составлен план действий, и что их отплытие за границу будет лишь одним из отвлекающих маневров на пути к победному возвращению в Россию для окончательного изгнания духа большевизма. Встречаемые на этом пути трудности - лишь одни из тех, многих уже пережитых в этой длинной череде дней, недель и месяцев борьбы за правое дело.