Мой спутник, человек длинный, сухопарый и нервный, был сегодня нарочито мрачен и раздражителен. Это случалось с ним нередко под конец наших общих экскурсий. Но сегодня он был особенно не в духе и высказывал недовольство мною лично.
После полудня, в жару, мы уже совершенно надоели друг другу. Андрей Иванович почему-то считал нужным отдыхать без всякой причины в самых, неудобных местах или, наоборот, желал непременно идти дальше, когда я предлагал отдохнуть.
Так мы достигли мостика. Небольшая речка тихо струилась среди сырой зелени, шевеля по поверхности головками кувшинок. Речка вытекала изгибом и терялась за выступом берега, среди волнующихся нив.
Отдохнем, сказал я.
Идти надо, ответил Андрей Иванович.
Я сел на перила и закурил, а долговязая фигура Андрея Ивановича пронеслась дальше. Он поднялся на холмик и исчез.
Я наклонился к речке и задумался, считая себя совершенно одиноким, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд и увидел на холме, под группою березок двух человек. Лицо одного показалось мне совсем маленьким, почти детским. Оно тотчас же стыдливо скрылось за гребнем холмика, в траве. Другой был вчерашний проповедник. Лежа на земле,
он спокойно смотрел на меня своими беззастенчивыми серыми глазами.
Пожалуйста к нам, веселей вместе, сказал он просто;
Я поднялся и с удивлением усмотрел ноги Андрея Ивановича из-за хлебов у дороги; он сидел невдалеке на меже, и дым его цыгарки поднимался над колосьями. Сделав вид, что не заметил его, я подошел к странникам.
Тот, которого я принял за ребенка, представлял из себя маленькое, тщедушное существо в полосатой ряске, с жидкими косицами около узкого желтого лица, с вытянувшимся по-птичьи носом. Он все запахивал свою хламиду, беспокоился, ерзал на месте и, видимо, стыдился собственного существования.
Садитесь, гости будете, предложил мне проповедник, слегка подвигаясь; но в это время долговязая фигура Андрея Ивановича, как тень Банко, поднялась над хлебами.
Идем, что ли! произнес он не особенно ласково, далеко швыряя окурок.
Я посижу, ответил я.
С дармоедами, видно, веселее И Андрей Иванович кинул на меня взгляд, полный горечи, как будто желая вложить в мою душу сознание неуместности моего предпочтения.
Веселее, ответил я.
Ну, и наплевать. Счастливо оставаться в хорошей канпании.
Он нахлобучил шапку и широко шагнул вперед, но, пройдя немного, остановился и, обернувшись, сказал с негодованием:
Не зовите никогда! Подлый человек не пойду с вами больше. И не смейте звать! Отказываю.
Звать или не звать это дело мое а идти или не идти ваше.
Сурьезный господин! мотнул странник головой в сторону удаляющегося.
Не одобряют нас, как-то горестно не то вздохнул, не то пискнул маленький человечек.
Не за что и одобрять, пожалуй, равнодушно заметил проповедник и обратился ко мне:
Нет ли папиросочки, господин?
Пожалуйста.
Я протянул ему портсигар. Он взял оттуда две папироски, одну закурил, а другую положил рядом. Маленький странник, истолковал, это обстоятельство в смысле благоприятном для себя и не совсем решительно потянулся за свободной папироской. Но проповедник совершенно спокойно убрал папиросу у него из-под руки и переложил ее на другую сторону. Маленький человечек сконфузился, опять что-то стыдливо, пискнул и запахнулся халатом.
Я подал ему другую папироску. Это сконфузило его еще более, его худые прозрачные пальцы дрожали; он грустно и застенчиво улыбнулся.
Не умею просить-с сказал он стыдливо. Автономов и то меня началит, началит Не могу-с
Кто это Автономов? спросил я.
Я это Геннадий Автономов, сказал проповедник, строго глядя на маленького сотоварища. Тот потупился под его взглядом и низко опустил желтое лицо. Жидкие косицы свесились и вздрагивали.
По обещанию здоровья ходили, или так? спросил у меня Автономов.
Так, из любопытства А вы куда путешествуете?
Он посмотрел в пространство и ответил:
В Париж и поближе, в Италию и далее И, заметив мое недоумение, прибавил:
Избаловался шатаюсь беспутно, куда глаза глядят. Одиннадцать лет
Он сказал с оттенком грусти, тихо выпуская табачный дым и следя глазами, как синие струйки таяли в воздухе. В лице его мелькнуло что-то новое, незамеченное мною прежде.
Испорченная жизнь, синьор! Загубленное существование, достойное лучшей участи.
Грустная черта исчезла, и он докончил высокопарно, поводя в воздухе папиросой:
И однако, милостивый государь, странник не согласится променять свою свободу на роскошные палаты.
В это время какая-то смелая маленькая пташка, пролетев над нашими головами, точно брошенный комок земли, уселась на нижней ветке березы и принялась чиликать, не обращая ни малейшего внимания на наше присутствие. Лицо маленького странника приподнялось и замерло в смешном умилении. Он шевелил в такт своими тонкими губами и при удачном окончании какого-нибудь колена поглядывал на нас торжествующими, смеющимися и слезящимися глазами.
Ах, боже ты мой! сказал он наконец, когда пташка, окончив песню, вспорхнула и улетела дальше. Творение божие. Воспела, сколько ей было надо, воздала хвалу и улетела восвояси. Ах ты, миляга!.. Ей-богу, право.