Он перевертывает несколько страниц и начинает читать о духовном могуществе православной церкви. Лица слушателей темнеют. Проповедник останавливается и говорит:
Православная кафолическая церковь Не она ли сия спасительная лествица?.. Кто прибегает к ней не может отчаяться. А вот ежели
На несколько секунд водворяется напряженное молчание. Странник стоит против кучки мужиков, и чувствуется, что он держит в своих руках их настроение. Еще недавно они радостно следовали за ним, и не трудно было предвидеть последствия проповеди: люди старой веры готовы были пригласить к себе монастырского изгнанника. Теперь они смущены и не знают, что думать
А вот ежели, продолжал странник, отчеканивая слова, кто отвержеся единой матери церкви кто полагает спастись в подпольях, с крысами кто уповает на стриженые гуменца
Басистый мужик резко повернулся и пошел прочь Его благодушный сотоварищ оглянулся с видом разочарованности и недоумения и кинул тоном полувопроса:
Оканфузил?.. Ишь ты Ай-ай-ай
И последовал за другими. Раскольники угрюмо направились к воротам. Странник, остался один. Его фигура резко выделялась на фоне колокольни, и в выцветших, когда-то синих глазах стояло странное выражение. Повидимому, он думал своей проповедью обеспечить себе ночлег, в котором ему отказали монахи. Почему же он вдруг изменил тон?..
Теперь во дворе нас было только трое: странник, я и молодой парень под калашным навесом. Странник кинул быстрый взгляд в мою сторону, но тотчас отвернулся и подошел к калашнику. Лицо молодого парня сияло от удовольствия.
А ловко ты их, сказал он Уж именно что оканфузил. Вишь, у всех на макушках-те гуменца выстрижены Черти горох молотили. Хо-хо-хо!
Парень залился веселым молодым смехом и принялся убирать с прилавка товар внутрь ларя.
Окончив это, он закрыл раздвижные дверцы и запер их на замок. Ларь был устроен удобно, в расчете на передвижение, на колесиках и с нижним помещением. Парень, очевидно, намеревался ночевать тут же, у хозяйского добра
Одначе пора и на спокой, сказал он, поглядев на небо.
На дворе и за воротами, было тихо и пусто. На базаре тоже убирались с товаром. Парень покрестился на церковь и, открыв немного дверку, полез под ларь.
Вскоре оттуда показались его руки. Он старался изнутри приладить небольшую заслонку к отверстию.
Странник тоже оглянулся на небо, подумал несколько секунд и решительно подошел к ларю.
Постой, Михайло! Я тебе, добрый человек, помогу.
Белец
убрал руки и выглянул снизу вверх из своего убежища.
Антон я, сказал он простодушно.
Ну, Антоша, давай помогу тебе.
Ин помоги, спасибо скажу. Вишь, отседа трудно.
Простодушное лицо Антона скрылось.
Убери-ко-сь ноги-то маленько.
Антон исполнил и это распоряжение. Тогда странник спокойно отставил дверку, проворно наклонился, и я с удивлением увидел, как он быстро юркнул в отверстие. Началась возня: Антон двинул ногами, и часть страннической фигуры показалась было на мгновение наружи, но тотчас же втянулась опять.
Заинтересованный этим неожиданным оборотом, я почти инстинктивно подошел к ларю.
А я закричу, пра, закричу, услышал я оттуда гнусаво-жалобный голос Антона. Вот ужо отцы опять накладут тебе в загорбок!
А ты не кричи, Миша, зачем кричать? убеждал странник.
Какой я тебе Миша говорю, меня Антоном кстили
В монашестве наречен будешь Михаилом. Помяни тогда мое слово Тс-с-с! Тише, Антоша, помолчи-ко-сь.
В ларе водворилось молчание.
Чего? спросил Антон. Чего слухаешь?
Слышь, стучит Дождик ведь.
Ну так что?.. Стучит Закричать вот, отцы тебе лучше того настукают.
Ну, что ты все заладил одно: закричу да закричу. А ты лучше не кричи. Что я тебя съем, что ли? Я вот тебе еще про монашку сказку хорошую расскажу
Скрадешь, смотри, чего-нибудь.
Грех тебе, Антоша, на странного человека клепать. Один-то калач и сам дашь. Не ел нынче, веришь ты богу
На вот, кусай черствый Сам не съел И Антон зевнул с таким аппетитом, что всякая мысль о дальнейшем противодействии устранилась.
А и ловко ты их, кулугуров-то, оканфузил, добавил он, доканчивая аппетитный зевок. Уж это именно, что обличил.
А отцов?
Отцы на тебя плевать хотели Обещал сказку сказать Что ж не сказываешь?
В некоторыем царстве, в некоторыем государстве, начал странник, в монастыре за каменной стеной жила-проживала, братец ты мой Антошенька, монашка Уж такая проживала монашка-а, охо-хо-о-о
Ну
Ну, жила-проживала, сохла-горевала
Молчание
Ну?.. Сказывай, что ли.
Опять молчание.
Ну! Да ты что же? О ком горевала-то?.. приставал заинтересованный Антон.
Ступай ты ко псу, что пристал! Что я тебе за сказочник дался! Чай, за день-то я тридцать верст отмахал. Об тебе, дураке, и горевала, вот о ком. Не мешай спать!
Антон испустил какой-то звук, выразивший крайнее изумление.
Н-ну, и жох ты, посмотрю я на тебя, сказал он с упреком.
Право, лукавый, послышалось еще через минуту тише и как-то печально Н-ну-у, лукавец Эдакого лукавца я и не видывал
В ларе все смолкло. Дождь все чаще стучал по наклонной крышке, земля почернела, лужи исчезали в темноте; монастырский сад шептал что-то, а здания за стеной беззащитно стояли под дождем, который журчал, стекая по водосточным трубам. Сторож за оградой стучал в промокшую трещотку.