Дай мне честное слово, что будешь руки мыть!
Даю.
Что «даю»? присела, проникновенно глянула в глаза.
Даю-честное-слово-что-буду-мыть-чаще-руки! внятной солдатской скороговоркой отбарабанил Генка основную мамину заповедь.
Возьми себе два яблочка, в карманчик убери, мужикам не давай. На базаре купила, свежих-то нет. Вот и конфетки тебе. Там, небось, мужики выпьют, покормить тебя забудут, сядешь ты мама всхлипнула, сядешь ты в стороночке, маленький, голодненький, погрызешь яблочко Нет, не могу!.. Руки вымоешь и погрызешь яблочко, и маму свою Нет, не могу
Генка и хотел с мамой за компанию пригорюниться, но как услышал «руки вымоешь», так сразу вспомнил, что Ричард не знает, как его подводное ружье стреляет, и у него от нетерпения ноги чуть не заплясали. «Спасибо», буркнул и убежал.
С бабушкой проще. Генка ей долго в ухо кричал, объяснял, что с мужиками на машине на рыбалку едет. Она согласно кивала головой, поддакивала, а потом переспросила:
Где, говоришь, его переехало?
Кого переехало? удивился Генка.
Сам сказал, мужика грузовиком задавило! удивилась в свою очередь бабушка.
Нет, ты не так поняла! и показал руками, как он удочку забрасывает и во-от такую громадную рыбицу вытаскивает, бабушке подносит, уху варит, помотал рукой, словно что перемешивает, а потом себя по животу погладил, и бабушка сразу все поняла.
Обрадовалась, нараспев принялась Генку нахваливать:
Ой, внучек, ой, молодец! Собрался внучек на рыбалочку, на рыбалочку, да за красной рыбонькой! Привезет внучек рыбку бабушке. Рыбку свеженьку, рыбку вкусненьку. Будет бабушка ту рыбку варить, рыбку варить внучка благодарить! Ой, молодец! Ой, пионер растет сизый голубок!..
В пятницу вечером бабушка отманила Генку в свой закуток под киот с Николой Мирликийским, апельсин вручила, показала пальцем, чтоб молчал и отцу не передавал, оглянулась, перекрестилась и зашептала:
С казенным королем в лодку не садись. Удачи не будет. Нет удачи у казенного короля. Все пустые трефовые разговоры.
Генка пионер, ни в какие карты он, конечно, не верит, но бабушка только гадала по картам. Судила-то она по людям. Он заморщил лоб, соображая, кто бы мог быть «казенным королем»? Неужели Барабашин, дядя Саша? Хотел у бабушки уточнить, но громко говорить нельзя, папа услышит. Помахал руками, мол, кто такой? Бабушка только вздохнула.
Я откуль ведаю кто? Сам, свет-акселератушка, смотри. Карты так легли. По им и баю. Мне не веришь картам верь.
И опять вздохнула
Младший браг Ричард вспыльчивый и мохнатоглазый, весь в маму, у нее тоже длинные и пушистые ресницы узнал, что Генка на рыбалку едет, и взбеленился: «И я хочу!», «Иначе в садик не пойду!», «И в школу не пойду!», «И кушать не буду!», «И спать не буду!», «Ничего не буду!», «Все не буду, сам не буду!».
Правильно, «не будь»! неожиданно поддержал его папа. Так и надо! Правильно!
Ричард застыл с криво перекошенным ртом.
Не кушай, не спи, в садик не ходи. Еще лучше заплачь. Заплачь! Ну? О-очень помогает. Чуть что и в слезы. Самая мужская работа плакать. А на рыбалку тебе еще рано
Ричард покраснел, как красный воздушный шарик, заморгал часто длинными ресницами и отошел от папы и Генки, которые сворачивали
резиновую лодку, отошел, оглядываясь исподлобья, через плечо бросая взгляды. Но не заплакал.
Пропадал где-то целый вечер, а в постели попросил:
Генчик, Генечка, привези мне, пожалуйста, рыбку живую. Обязательно живую, в банке! А я тебе лупу дам выжигательную, на целый день дам.
Привезу, конечно, привезу
А помнишь, у нас в корыте два рака жили? Ходят такие по дну, усами шших! Клешнями ух-тух-тух! Как космонавты в скафандрах! И зеленые! Куда они потом делись? Я забыл
Варнак слопал. Они выбрались из корыта, он и слопал. Глупая собака Рич, ты не расстраивайся, у тебя все еще впереди. И на рыбалку будешь ездить. Вот окончишь первый класс, и мы тебя обязательно возьмем.
Рича отвернулся к стенке, зашмыгал носом.
Рича, что ты, Рич? Хочешь апельсина?
Хочу сел, подвернул ноги. Подержал апельсин, покрутил. Нет. Тебе его с собой дали. На рыбалку Не надо. Ты мне рыбку живую привези. В банке.
И Ричард снова отвернулся к стенке
Машенька не меньше других высказывалась по поводу отъезда на рыбалку старших в семье мужчин. В пятнадцатимесячной голове было свое мнение.
Она ходила вокруг Генки на пока еще полусогнутых ножках. Без слез падала, без слез вставала. Пыталась засунуть в рот то коробку с крючками, то обрывок изоленты. Один раз укусила плоскогубцы. Показывала пухлым пальчиком на Генку: «Зезя!», и на его подводное ружье: «Лап-па!», и на берестяной кошель: «Лап-па!», и на Варнака: «Лап-па!».
Машенька называла Генку «Зезей» за то, что он ее в ясли и из яслей таскал. Слово «лап-па» она знала уже девять дней, называла им всех остальных членов семьи, лампочку, соску, кроватку и даже свой горшок, на котором толком не умела сидеть, и судя по тому, как часто она это слово употребляла, обещала вырасти очень болтливой девчонкой.
Тезки
Отец даже закуривать не стал.
А Варнак ошалел после тесного помещения, рвал поводок из Генкиных рук, прыгал, скалил молодые зубы и, словно на прицепе, тащил Генку от угла к углу зигзагами через дорогу.