Григорий Салтуп Святое дело артель
Охота пуще неволи
Надо перекрасить лодочки у «катюши» в серебряный цвет. В субботу едем. Вот тебе краска, вот тебе кисть.
С дядей Вавилкиным? обрадовался Генка.
Да. Всей артелью. На Култозеро.
Мама слушала этот разговор сначала молча. Сдерживалась. Расставила на столе тарелки, разложила вилки, ложки. Водрузила кастрюлю с борщом. и как шваркнет крышку в угол!
Уж лучше бы ты картежником был! Ей-богу! Лучше бы я за пьяницу вышла! Сам мотаешься и его туда же! И зачем я, дура, только верила
Мама! Ты нелогично рассуждаешь! заерзал на стуле Генка.
Да, Надя, ты нелогично рассуждаешь, папа сказал эти слова медленно, с растяжкой. Наклонился, поднял крышку.
Вот видишь! Этого ты хотел?! мама ткнула в Генку пальцем. Он во всем тебя копирует! Всё словечки твои! Нет! Не поедет! Не пущу! Ни за что!
Успокойся, папа посмурнел. Вечером поговорим
Обедали молча, в напряженной тишине. От обиды и разочарования Генке трудно было ложкой шевелить. Через силу вталкивал в себя борщ, но вталкивал, боясь лишний раз раззадорить маму.
Ты подсоли немного, предложил папа. Солью, солью, а не слезой. И тайком подмигнул Генке. Ничего, мол, держись! Генка воспрял духом и в ответ замигал глазами попеременно
Хорош борщец! Спасибо, Надюша, сказал папа.
Мама! А я добавки хочу! вдруг осенило Генку.
С чего это? Говорил сытый? недоверчиво нахмурила брови мама.
Честное слово хочу! на круглом Генкином лице только радость здорового аппетита, ничего больше.
Кушай и беги за Машенькой в ясли, мама плавным движением подколола сбившуюся прядку, ее голос стал мягче, спокойней. И Ричарда из садика забери. Один он два часа добираться будет.
О поездке на Култозеро не вспоминали, словно разговора не было.
Вечером, когда Ричард и Машенька уснули, Генка натянул носке и тренировочные брюки и крадущимся шагом выскользнул из детской.
В большой комнате, в кресле, перед телевизором с выключенным звуком сидела бабушка и, поблескивая вязальными спицами, смотрела кино про войну. Генка на секунду задержался киноактер в красноармейской форме яростно разевал в немом крике рот, а глаза его были сухи и вежливы, сразу видно, актер, а не красноармеец. Был бы включен звук, так, может быть, и поверилось, а без звука сразу видно кто и что.
Бегають и стреляють две изнаночных. Стреляють а бегають одна извороточная. Стреляють, касатики, все угомониться никак не могут, услышал Генка бабушкино бормотанье. Она была туга на ухо и потому всегда выключала у телевизора звук: все равно не слышно, а так даже интереснее смотреть и догадываться, о чем они руками машут. Чего не поделили, касатики? Бегають и стреляють
Дверь на кухне была притворена плотно, Генка приложился ухом, слов не разобрал и только по интонации родительских голосов догадался о конечном решении семейного совета. Мамин голос, жалующийся и побежденный, изредка прерывался короткими и веселыми папиными словами. Генка успокоился и пошел спать.
Ричард успел во сне развалиться поперек дивана фон-бароном, и Генка откантовал его к стенке.
Лег, задумался.
Сон не шел.
Тикали ходики за стенкой. В окнах стояла белая ночь. Тихая, недвижная, как экран испорченного телевизора.
Генка размечтался и стал подсчитывать сколько ему до двенадцати осталось? Это еще целый год в четвертом, потом каникулы отгулять, и в пятом классе целую четверть отучиться только тогда отец возьмет его на подледный лов, на зимнюю рыбалку
Семья это семь «я»
Два дня Генка готовил и проверял снаряжение. Покрасил лодочки у «катюши» в серебряный цвет, который почему-то называется «алюминиевая пудра». Свил из тонкой проволоки два поводка для спиннинга, как папа показал, Начистил пастой блесны так, что при солнце на них больно глядеть, накопал литровую банку червей и смастерил для себя подводное ружье: на одном конце палки
старая вилка примотана, на другом резинка кольцом прибита. Если продеть руку в резиновое кольцо, натянуть его, ухватиться за конец палки у самой вилки, а потом как отпустить! палка летит на два метра.
Отец осмотрел Генкино ружье и сказал, что «ерунда», но Генка не согласился. Жаль вот, акваланга нет.
Папа научил Генку сращивать порванные лески морским узлом и привязывать крючки «восьмерками», и Генка так навострился, что потом пришлось у Ричарда на ботинке один шнурок резать, узел никак не развязывался.
Два дня мама не давала Генке покоя. То строгим голосом перечислит все «нельзя», то вдруг привлечет Генку к себе, вихры разгладит, коснется виска губами и жалостно и молча смотрит в глаза, словно Генка не рыбачить собрался, а на двадцать пять лет в солдаты к царю-батюшке забрит. От ее взгляда Генке самого себя жалко.
Утром, днем и вечером она повторяла и повторяла: «Мой чаще руки!», «В машине не прыгай голову проломишь», «Купаться не смей простынешь», «В лес один не ходи заблудишься», «Мой чаще руки!», «Дурных слов от мужиков не слушай хулиганом вырастешь», «Сырую воду не пей дизентерия будет», «На голой земле не спи радикулит схватишь», «Бойся клещей энцефалитом заболеешь», «Сырую рыбу не ешь глисты заведутся», «Чужих собак не гладь лишай подхватишь», «И мой, мой почаще руки!».