Память напряглась, припадочно подергалась, вызвав нервный тик на левом сером с желтой точечкой глазу Любы, и заявила, что таких сведений в мозгу не содержится. Ни в первой, ни во второй извилине. Порекомендовала обратиться к рассудку. Рассудок, поправив пенсне, задумчиво покусал губы и предложил не мучиться и позвонить тете Клаве. Так Люба и сделала.
Тетя Клава была ее единственной родственницей с тех пор, как в пятилетнем возрасте Люба лишилась родителей. Поначалу девочка про нее даже не знала. Жила себе в детском доме и свято верила, что однажды в скрипучие кованые ворота заедет блестящий белоснежный BMW, из него выйдут мужчина в строгом костюме и женщина в пушистом меховом манто. Любушка выбежала бы к ним, они бы расплакались и рассказали ей, что никто не умер в той аварии, и что все это время они просто искали ее единственную, любимую, родную и никак не могли найти. И подружки Любы, повысовывавшись из окон, тоже плакали бы от умиления и завидовали. Но время шло, а белый BMW все никак не желал осчастливить сиротку.
На самом деле родителей Люба не помнила. Вообще ничего о своем детстве до детдома не помнила. Да и этот период как-то не особо запечатлелся в ее памяти. А вот визит грузной, безостановочно охающей и причитающей женщины откровенно деревенского вида, запомнился. Любу тогда приодели, причесали, повязав белый бант, и позвали в большой красивый кабинет. Все ребята знали, зачем туда зовут: удочерять-усыновлять. Но Люба до последнего верила, что за ней приехали родители.
Первое время тетю Клаву она ненавидела. От женщины за версту несло деревней, хоть она и жила в городе. Ее доброта и жалостливость бесили Любу. Несколько раз девочка сбегала. Однажды даже вернулась в детдом. Потом привыкла, успокоилась, полюбила простодушную женщину и стала жить дальше. А когда от тети Клавы ушел муж-пьяница, все и вовсе стало хорошо. Ну, нормально, то есть.
Алло, теть Клава, привет, привычно оттараторила девушка в трубку, обмахиваясь странным письмом: жара стояла страшная.
Ой, здравствуй, Любочка! тут же затрещало на том конце. А я тут пирожки готовлю! Может, прибежишь?
Да не, спасиб, ответила Люба, сразу пресекая все попытки тетки превратить ее в колобка: стройные ножки были, пожалуй, ее единственным настоящим поводом для гордости. Ты мне лучше вот что скажи: у меня точно родственников других не осталось?
На том конце ненадолго повисла тишина: тетка задумалась.
Если только дядя Саша, задумчиво протянула тетя Клава. Но он, говорят, в Ялте живет.
А женского пола? уточнила Люба, покосившись на подпись «Твоя Ф.К.».
Нет, милая, никого не осталось, сочувственно протянула тетка. А почему ты спрашиваешь?
Да так, письмо какое-то странное пришло, нахмурилась девушка. Может, перепутали?
Что за письмо? Угрожает кто? Денег требует? тут же оживилась тетка: вдвоем с племянницей они пережили уже не одну подобную атаку побочный эффект брака с алкоголиком.
Не-не, все норм! быстро пресекла Люба разгорающийся пожар переживаний. Самое обычное письмо с приветом. Наверное, и правда по ошибке пришло.
А, ну тогда ладно, успокоилась тетка. На пирожки-то придешь?
Нет, спасибо, еще раз отказалась Люба и отключилась.
Это было странно. Конечно, когда ты живешь на съемных квартирах, в почтовом ящике частенько находится почта на имя предыдущих обитателей. Но это-то письмо было адресовано Любе! Еще раз повертев в руках сомнительный конверт, Люба совсем уже было собралась бросить письмо в мусорное ведро, как раздался звонок в дверь.
«Ну тетя Кла-а-ва-а!» мысленно простонала Люба, шурша тапками по пути в коридор. Тетка жила на этаж выше и вечно доставала ее своими кулинарными изысками: женщина была на пенсии, заняться ей было нечем, а тут племянница восемьдесят-шестьдесят-восемьдесят. Как же ж не превратить ее хотя бы в девяносто-девяносто-девяносто.
А еще лучше сто тридцать. Килограмм. И это был вечный повод для их войны. Пакт о пищевом ненападении они подписали еще в прошлом году, когда Люба съехала от тетки и начала самостоятельную жизнь. Но тетя Клава продолжала партизанить, подкидывая еду ей под дверь, кидая с верхнего балкона или торжественно вручая на лестничной площадке всякий раз, как ловила племянницу за попыткой по-тихому пробраться домой.
Тетя Клава, я правда уже сыт начала Люба и смолкла на полуслове, обнаружив за порогом улыбающуюся во весь рот крупную женщину неопределенного возраста. Женщина была незнакомая, одетая в какие-то древние тряпки, с неприятной рябой кожей лица и бородавкой на левом верхнем веке.
Ласточка моя, как же ты выросла! взвизгнула незнакомка, бросаясь Любе на шею. От неожиданности девушка не сообразила увернуться. Только зашарила взглядом по квартире, прикидывая, куда бы юркнуть, когда ее отпустят, чтобы запереться и вызвать полицию.
Худенькая какая! Симпатичная! Славная! частила гостья, целуя Любу в щеки после каждого слова.
П-простите, а вы кто? наконец, спросила та, вежливо пытаясь вырваться.
Как кто? удивилась гостья. Я твоя фея-крестная!
Люба уставилась на нее с той самой смесью презрения, усталости, недоверия и жалости, которая свойственна только людям с большим и печальным жизненным опытом. В голове у Любы произошла замена цифр, которые она уже мысленно набирала на своем старом кнопочном телефоне: тут не полиция нужна, а психовозка. Или все-таки полиция?