А великий посол умирал. Ворожил над ним и читал слово божье поп Никифор, но князь-боярин был уже почти без памяти.
Тут и схоронишь на последнем пути бормотал он предсмертную свою волю дьяку Емельянову. Испил я до дна чашу свою Так и скажи смерду злобному Ваське Щелкалову, худородному
Дьяка качнуло при этой жестокой хуле на его дружка и годуновского любимца. Он сердито нахмурился, но смолчал.
А поп Никифор все читал и читал слово божье, без устали и передышки, будто словом тем отгонял смерть от ложа великого посла. Но не помогли те слова князю-боярину. Он вытянулся вдруг на неудобном своем ложе, глаза его остеклянели и отразили чужое, серое, без просвета небо.
Преставился тихо, со слезой, молвил громадный поп Никифор и глянул на дьяка.
На то воля божья, спокойно сказал дьяк и закрыл покойнику веки. Затем шагнул к корме и, сложив ладони, крикнул подьячему Дубровскому, сидевшему на носу соседней лодки: Оповести народишко: князь-де боярин, раб божий Василий, сын Тюфякин, преставился. Ныне за великого посла волей государевой дьяк Посольского приказу Семен, сын Емельянов! Плыть к берегу!
Великое посольство сошло на берег. Челядинцы и стрельцы лопатами подняли твердый солончак, сколотили гроб, уложили в него князя, нетесаное дерево прикрыли двумя собольими шубами.
Причт отслужил панихиду. Поверх могилы вырос холм земли, встал нетесаный деревянный крест. Никто не пролил слезы, кроме старого челядинца, который ходил с князем сорок лет тому назад в казанский и в ливонский походы. Не видел он от боярина ни добра, ни зла, ни привета, ни хулы, средний был человек, а прожита с ним целая жизнь. И поплакал, должно быть, его раб не столько о князе, сколько о своей безрадостной, горькой судьбе.
Дьяк Емельянов с места же отправил в Москву гонца и отписал, что-де князь-боярин Василий Тюфякин от дряхлости своей в трудном пути тяжко захворал и помер. По собственной воле предан он земле в ста верстах от города Астрахани, на пустом берегу моря Хвалынского. И в самом конце той печальной грамоты добавил: «А я, холоп твой, согласно наказа, пойду к шаху и учну посольство править».
7
Нет, нет, любой ценой надо остановить в пути московских послов, не допустить их в Казвин! Он, Реджеб-ага, возьмет это на себя. Конечно, Стамбул не благословит его на такое опасное дело, но зато вознаградит в случае удачи.
Мой дорогой друг, вкрадчиво говорил Реджеб-ага своему гостю и собеседнику Олпан-беку, одному из приближенных шаха Аббаса, я не таюсь от вас. Да, я прибыл сюда с доброй целью: предостеречь шахиншаха от коварной дружбы московской. Но ваш повелитель и его слуги не верят мне, они ложно толкуют каждый мой
шаг и каждое мое слово. Как же я один, слабый и старый человек, могу помешать союзу шахиншаха с царем Реджеб-ага вздохнул. Вот если бы и ваш высокочтимый брат согласился помочь мне! А уж его величество, мой повелитель, не оставит вас своим благоволением
Олпан-бек, рослый, красивый персиянин, лет сорока, с умным и дерзким лицом, усмехнулся:
Если бы мы с братом осмелились посоветовать шахиншаху порвать с Москвой, мы тотчас лишились бы всех его милостей, а заодно с милостями и головы. И на что нам тогда благоволение султана! Нет, Реджеб-ага, не ждите от нас помощи в этом деле. Вы прибыли сюда по султанскому повелению сами и постарайтесь убедить шахиншаха отказаться от союза с Москвой.
Убедить шахиншаха горько повторил Реджеб-ага. Уж будто вы и на деле считаете, что шах Аббас может поддаться моим убеждениям, настояниям или даже угрозам!
А вдруг! насмешливо отозвался Олпан-бек. Попытайтесь
Я уже не раз пытался.
Попытайтесь еще. Известно капля точит камень!
Камень Шах Аббас не простой камень. Он тверд как алмаз.
Что же, если так, заключил Олпан-бек вставая, возвращайтесь обратно в Стамбул!
Постойте, мой друг, постойте! Реджеб-ага, несмотря на свою дородность, проворно вскочил с места. Есть же другой выход Разве нельзя задержать московских послов в пути?
Задержать московских послов? будто не веря своим ушам, переспросил Олпан-бек. Как же вы сделаете это, Реджеб-ага, не вызвав гнева шахиншаха?
Я думаю если б вы захотели
Да разве посмею я, верный пес своего повелителя, преступить его священную волю? Олпан-бек воздел руки. Задержать московских послов! Будто это возможно
Нет ничего проще! воскликнул невысокий стройный человек в европейском платье, переступив порог комнаты. У него было худое, острое лицо, быстрый, пристальный взгляд. Очень просто, повторил он. Все люди смертны, а значит и московские послы!
Наконец-то вы явились, сэр Антони! Реджеб-ага обеими руками схватил руку вошедшего. Вот и я говорю высокочтимому Олпан-беку
Поднять руку на послов, да еще особо угодных шахиншаху! сказал Олпан-бек. Кто решится на такое страшное дело!
Вы, почтенный Олпан-бек Сэр Антони положил свою маленькую ладонь на широкое плечо персиянина. Не играйте с нами в прятки, дорогой мой, не набивайте себе цену! Я вижу, вы торговались с Реджеб-агой, как на майдане, чтобы подороже продать жизнь московских послов. Это понятно: Реджеб-ага скуп и не любит дорого платить даже за головы врагов! Будем говорить откровенно, любезный Олпан-бек. Что вы хотите получить за отсрочку переговоров между царем и шахом?