До позднего вечера бродили по торгам посольские люди, дивясь на редкие товары, каких и на московском торге не сыщешь. А когда воротились посольские люди на свой двор, то узнали о беде, случившейся с князем-боярином: смертно занемог и уж соборован посольским попом Никифором. Доживет ли до утра, неведомо
Но наутро великому послу полегчало. Он пришел в полный разум, призвал к себе воеводу астраханского и держал с ним совет, каким путем быстрее добраться до шахской столицы Казвина-города.
На этот раз воевода был в простом, грубом кафтане, запятнанном белой известкой.
Уж не взыщи, князюшка, доглядывал кладку. Из Москвы велено каменную стену вокруг кремля возводить, град-то наш порубежный
Чего там, отмахнулся князь-боярин. Ты мне вот что скажи: посуху нам иль водой к шаху идти? Сидим-рядим с Семеном, так ли, этак ли
Я полагаю, осторожно сказал Бутурлин, сухим-то путем, хоть и долгонько, а при твоей немощи, князь, пожалуй, легче будет.
Мне легче не надо, сердито отозвался князь, мне надо быстрее.
А коли быстрей плыви Каспием до Гилянской пристани персидской, тем путем всегда караваны ходят. Уж купцам ли не знать близкого да верного пути! Я тебе и вожа дам бывалого и суда поставлю. Повремени только, покуда в силу придешь, морем-то плыть не то что
Ладно, сухо прервал Тюфякин. Ты как мыслишь, Семен?
Бутурлин, добросердечный человек, неприметно мигнул дьяку, но тот не принял знака.
Как повелишь, князь-боярин. А я мыслю плыть нам морем, купеческим, верным путем.
Так тому и быть, заключил Тюфякин и отвалился на подушку. Готовь, Василий, суда, завтра чуть свет и отбудем с господней помощью.
Воля твоя, а за мной проволоки не будет. Бутурлин поднялся, ласково коснулся своей белой полной рукой старческой, костлявой руки посла, лежавшей поверх шубы, и, не оглянувшись на дьяка, вышел из покоя.
6
Вот что, Семен, через силу сказал он склонившемуся к нему дьяку. Кто там покрепче из людей, пусть тащит меня в лодку, авось в пути полегчает
Да что ты, батюшка-князь, разве мыслимое дело!
Не перечь! тихо и грозно молвил великий посол. Не твое, дьячье, дело, то воля государева.
Стрелецкий десятник Василий Жижин привел рослого стрельца и поставил его перед князем.
До позднего вечера бродили по торгам посольские люди, дивясь на редкие товары.
Вот этот, Куземка Изотов
Князь-боярин, приглядевшись к Кузьме, доверчиво потянулся к нему.
Что ж, возьмись да только бережно.
Не сомневайся. Кузьма сунул огромные ладони под собольи шубы, поднял великого посла, словно малое дите, и безо всякой натуги понес его к дверям на вытянутых руках.
Суда, похожие на глубокие корыта, стояли высоко над водой, над каждым плескался растянутый вширь парус. Люди рассаживались по судам не без опаски: в этаких-то корытах да по бурному морю Хвалынскому!
Но корыта быстро и ладно побежали по реке, подгоняемые попутным ветерком. К полудню миновали монастырский учуг, где водилось великое множество рыбы. Отсюда Волга растекалась бесчисленными потоками, наперегонки бегущими к морю. Берега поросли высоким, в рост человека, камышом, из воды выскакивали неведомые звери тюлени. Глянут на посольских людей черными глазами, поведут редкими, как у кота, усами и сгинут вмиг под водой. Вокруг плавала невиданная доселе птица. Особо приметили посольские люди черного как смоль баклана, схожего с вороной, да гуся-бабу с длинным красным клювом, а под клювом большой кошель, полный мелкой рыбешки.
А как открылось глазам великое море Хвалынское, захватило дух у людей: не приводилось им еще видеть такую необъятную водную ширь. Так вот оно, море-океан, о котором в сказках
сказывается да в песнях поется! Белесое, пустое, без волны, и только грозно колыхалось.
То закрытое море, глухое, степенно говорил Кузьма Изотов сидевшим в кругу стрельцам. А вот, сказывают, если плыть от Москвы на закат по любой реке, то в недолгом времени доплывешь до моря Варяжского. Из того моря, сказывают, путь открыт во все стороны. Да только сидят на берегах того моря вороги и не дают пути русским людям. А было время и не столь давнее владела Русь тем морем Варяжским, и плавали по нему русские люди невозбранно
А коли владела, вступился Ивашка Хромов, поведя на Кузьму недобрые глаза с крылатым разлетом бровей, коли владела, так чего же и не согнать ворога с чужого-то насеста?
Дай срок, сгоним, спокойно заключил Кузьма.
Сначала суда держались берега, и люди, устав глядеть на безмерную водную гладь, обратили взоры к лежавшей о бок твердой землице. Но что это была за земля! Без края тянулись белые солончаки, нестерпимо сверкающие на солнце. Неживая, неродящая, мертвая земля! Ни зверя, ни птицы, ни травинки. Редко-редко взлетит малая пичужка, красногрудая, желтоперая, чирикнет как-то не по-родному, не по-нашему, взлетит, сядет и сгинет. И опять пустой, мертвый, сверкающий простор. И нейдет ни песня, ни веселое слово с уст московских людей. Эк, куда занесла служба государева!