Но мама, к сожалению, всё равно нас оставила.
И папа, когда мы летели из Австралии, сказал, чтобы меня утешить: «Теперь я буду тебе и папой, и мамой».
Дома я немного огорчился. Я-то думал, что папа, бывая мамой, станет переодеваться, чтобы походить на женщину. То есть наденет парик, колготки и юбку. И мне не терпелось посмотреть, какой у него будет вид. Теперь я, конечно, понял, что папа сказал это не в буквальном, а в переносном смысле. Но ведь тогда я был намного младше.
Четыре года назад, когда мне исполнилось восемь лет, мама прислала нам открытку. Открытке я очень обрадовался, потому что на ней были две австралийские марки, а у нас здесь они большая редкость. В школе я обменял их на шесть американских и подарил их Роберту Штайнхойеру, чтобы он не приставал ко мне после уроков и вообще оставил меня в покое. К сожалению, его хватило только на неделю, а потом он опять стал вести себя так же противно, как раньше.
Что было написано в той открытке, я уже плохо помню. Кажется, мама сообщала, что она переехала со своим новым мужем в Тасманию, а может, в Тунис. Во всяком случае, в какую-то страну на «Т». И что они будут там охотиться на тигров или львов.
Чтобы наконец вернуться к рассказу о собаке, скажу, что фрау Лиссенкова нашла самые нужные слова и папа разрешил мне завести собаку.
В мой день рождения (была как раз среда) мы с папой в поисках собаки побывали у четырех собаководов. Папа предупредил меня, что собака не должна быть чересчур большой, потому что квартира у нас маленькая. Мы подолгу разглядывали жесткошёрстных такс, пуделей, терьеров и пинчеров. Но мне никто из них не понравился. Я считаю, что нужно с первого взгляда почувствовать «свою» собаку. А у меня такого чувства ни разу не возникло.
Так что мы вернулись домой без собаки и вместе с фрау Лиссенковой слопали праздничный пирог, который папа сам испёк и украсил сахарной глазурью семи разных цветов.
Штернхайм и господин Эдгар
Господин Эдгар считался лучшим математиком в классе и всегда помогал Штернхайму делать домашние задания по геометрии. А Штернхайм рисовал Эдгару картинки для уроков рисования. У Штернхайма была отличная оценка по рисованию, и он умел мастерски смешивать краски.
Господин Эдгар хотел быть математиком или физиком.
Штернхайм мечтал стать знаменитым художником, чьи картины будут выставлять во всех музеях мира.
Эдгар стал фермером, а Штернхайм аптекарем.
Виноваты в этом были их отцы.
Отец Эдгара сказал:
Математиком? Как ты себе это представляешь? А что станет с нашей фермой? Твой прадедушка был фермером, твой дед был фермером, я фермер, и ты тоже будешь фермером. Баста!
«Баста» означало у него: никаких возражений!
Так господин Эдгар стал фермером.
Правда, при всём желании нельзя утверждать, что господин Эдгар стал каким-то необыкновенно успешным фермером и страшно разбогател. Он даже не мог купить себе дизельный «мерседес», как большинство других фермеров, его коллег. И в город приезжал повидаться со своим другом Штернхаймом либо на тракторе, либо на мопеде.
Может, причиной было то, что он уделял слишком мало времени
удобрению и рыхлению своей земли? Он гораздо больше любил, стоя в хлеву, записывать цифры в огромный список, прибитый у входа четырнадцатью стальными гвоздями.
К примеру, каждое утро он замерял расстояние между ноздрями у своей свиньи и устанавливал соотношение её веса и полученного результата, так что уже через восемнадцать месяцев мог математически точно доказать, что расстояние между ноздрями свиньи увеличивалось пропорционально её весу.
Штернхайму тоже пришлось распрощаться с детской мечтой. Уже его прадед был аптекарем: он основал аптеку и прославил её. Потом аптеку унаследовал его дед. Он был наделён талантом готовить новые пилюли, настои и косметические средства. Городская газета в своё время даже назвала его Чародеем из Львиного переулка, поскольку он сумел своим снадобьем вылечить заместителя бургомистра от алкоголизма.
Когда Штернхайм рассказал отцу о своем желании поступить в художественную школу и стать профессиональным художником, тот только покачал головой: «Мой дед был аптекарем, как и мой отец. В школе я слыл знатоком истории, в особенности отечественного Средневековья, и мечтал непременно стать историком. Но тогда что стало бы с нашей аптекой? Иногда волей-неволей приходится забывать детские мечты. Понимаешь?» Штернхайм понял.
Так господин Эдгар стал фермером, а Штернхайм аптекарем.
Штернхайма и господина Эдгара объединяло ещё кое-что. Им обоим не нравилось, как их зовут. Штернхайму пришлось не по вкусу его имя, а господину Эдгару его фамилия.
Фамилия господина Эдгара была Трушу. Когда он с кем- нибудь знакомился, слегка наклонял голову и называл свою фамилию, его обязательно спрашивали: «Чего вы, собственно, боитесь?»
Ничего путного не получалось и в том случае, если он пробовал выйти из положения по-другому и говорил, например: «Моя фамилия Трушу», потому что тут же звучал вопрос: «Как это вы трусите? Какая же у вас фамилия?»
В конце концов господин Эдгар решил вообще не называть свою фамилию. Представляясь кому-либо, он просил: «Называйте меня просто господин Эдгар».