Ты прочитал, Костя? Можно? проговорила Анна Николаевна, вставая из-за стола и беря длинными, в дешевых кольцах, несмотря на утренний час, пальцами пачку русских газет от Константина Васильевича.
Да, ничего интересного.
Что же может быть интересного в наших газетах? Я понимаю за границей! Там все можно писать, отвечая за все же, в случае надобности, перед судом. У нас же нечто ужасное, не знаешь, чему верить. Донесения и сообщения от правительства неверны и ничтожны, внутренней жизни, кроме растрат, никакой, только слухи специальных корреспондентов.
Но ведь и за границей только сенсационные слухи, причем за вранье перед законом не отвечают.
Кока и Боба лениво болтали ложками в стаканах и ели хлеб с плохим маслом.
Ты куда сегодня, Ната? Много дела? спрашивала Анна Николаевна несколько деланным тоном.
Ната вся в веснушках, с вульгарно припухлым ртом, рыжеватая что-то отвечала сквозь набитый булкою рот. Дядя Костя, проворовавшийся кассир какого-то темного клуба, после выхода из заключения живший без места и дел у брата, возмущался процессом о хищенье.
Теперь, когда все просыпается, нарождаются новые силы, все пробуждается, горячился Алексей Васильевич.
Я вовсе не за всякое пробуждение; например, тетку Сонину я предпочитаю спящей.
Приходили и уходили какие-то студенты и просто молодые люди в пиджаках, обмениваясь впечатлениями о только что бывших скачках, почерпнутыми из газет; дядя Костя потребовал водки; Анна Николаевна, уже в шляпе, натягивая перчатки, говорила о выставке, косясь на дядю Костю, который, наполнив рюмки слегка дрожащими руками и поводя добрыми красноватыми глазами, говорил: «Забастовка, други мои, это, знаете, это, знаете»
Ларион Дмитриевич! доложила прислуга, быстро проходя в кухню и забирая по пути поднос со стаканами и запачканную смятую скатерть.
Ваня отвернулся от окна, где он стоял, и увидел входящую в дверь хорошо знакомую длинную фигуру, в мешковатом платье, Лариона Дмитриевича Штрупа.
Ваня стал причесываться и с некоторых пор заниматься своим туалетом. Рассматривая в небольшое зеркало на стене свое отражение, он безучастно смотрел на несколько незначительное круглое лицо с румянцем, большие серые глаза, красивый, но еще детски припухлый рот и светлые волосы, которые, не остриженные коротко, слегка кудрявились. Ему ни нравился, ни не нравился этот высокий и тонкий мальчик в черной блузе с тонкими бровями. За окном виднелся двор с мокрыми плитами, окна противоположного флигеля, разносчики со спичками. Был праздник, и все еще спали. Вставши рано по привычке, Ваня сел к окну дожидаться чая, слушая звон ближайшей церкви и шорох прислуги, убиравшей соседнюю комнату. Он вспомнил праздничные утра там, «дома», в старом уездном городке, их чистые комнатки с кисейными занавесками и лампадами, обедню, пирог за обедом, все простое, светлое и милое, и ему стало скучно
от дождливой погоды, шарманок на дворах, газет за утренним чаем, сумбурной и неуютной жизни, темных комнат.
В дверь заглянул Константин Васильевич, иногда заходивший к Ване.
Ты один, Ваня?
Да, дядя Костя. Здравствуйте! А что?
Ничего. Чаю дожидаешься?
Да. Тетя еще не встала?
Встала, да не выходит. Злится, верно, денег нет. Это первый признак: как два часа сидит в спальне значит, денег нет. И к чему? Все равно вылезать придется.
Дядя Алексей Васильевич много получает? Вы не знаете?
Как придется. Да и что значит «много»? Для человека денег никогда не бывает много.
Константин Васильевич вздохнул и помолчал; молчал и Ваня, смотря в окно.
Что я у тебя хочу спросить, Иванушка, начал опять Константин Васильевич, нет ли у тебя свободных денег до середы, я тебе тотчас в среду отдам?
Да откуда же у меня будут деньги? Нет, конечно.
Мало ли откуда? Может дать кто
Что вы, дядя! Кто же мне будет давать?
Так, значит, нет?
Нет.
Плохо дело!
А вы сколько желали бы иметь?
Рублей пять, немного, совсем немного, снова оживился Константин Васильевич. Может, найдутся, а? Только до середы?!
Нет у меня пяти рублей.
Константин Васильевич посмотрел разочарованно и хитро на Ваню и помолчал. Ване сделалось еще тоскливее.
Что ж делать-то? Дождик еще идет Вот что, Иванушка, попроси денег для меня у Лариона Дмитриевича.
У Штрупа?
Да, попроси, голубчик!
Что ж вы сами не попросите?
Он мне не даст.
Почему же вам не даст, а мне даст?
Да уж даст, поверь; пожалуйста, голубчик, только не говори, что для меня; будто для тебя самого нужно 20 рублей.
Да ведь 5 только?!
Не все ли равно, сколько просить? Пожалуйста, Ваня!
Ну, хорошо. А если он спросит, зачем мне?
Он не спросит, он умница.
Только вы уж сами отдавайте, смотрите.
Не премину, не премину.
А почему вы думаете, дядя, что Штруп мне даст денег?
Так уж думаю! И, улыбаясь, сконфуженный и довольный Константин Васильевич на цыпочках вышел из комнаты. Ваня долго стоял у окна, не оборачиваясь и не вида мокрого двора, и, когда его позвали к чаю, раньше, чем войти в столовую, он еще раз посмотрел в зеркало на свое покрасневшее лицо с серыми глазами и тонкими бровями.
На греческом Николаев и Шпилевский все время развлекали Ваню, вертясь и хихикая на передней парте. Перед каникулами занятия шли кое-как, и маленький стареющий учитель, сидя на ноге, говорил о греческой жизни, не спрашивая уроков; окна были открыты, и виднелись верхушки зеленеющих деревьев и красный корпус какого-то здания. Ване все больше и больше хотелось из Петербурга на воздух, куда-нибудь подальше. Медные ручки дверей и окон, плевательницы, все ярко вычищенное, карты по стенам, доска, желтый ящик для бумаг, то стриженые, то кудрявые затылки товарищей казались ему невыносимыми.