Сикофанты доносчики, шпионы, буквально показыватели фиг; когда еще был запрещен вывоз из Аттики этих продуктов под страхом штрафа, эти люди, шантажисты по-нашему, показывали подозреваемому из-под плаща фигу в виду угрозы, что в случае, если он не откупится от них И Даниил Иванович, не сходя с кафедры, показывал жестами и мимикой и доносчиков, и оклеветанных, и плащ и фигу, потом, сорвавшись с места, ходил по классу, озабоченно повторяя что-нибудь одно и то же, вроде: «Сикофанты да, сикофанты да, господа, сикофанты», придавая различные, но совершенно неожиданные для данного слова оттенки.
«Сегодня постараюсь спросить у Штрупа денег», думал Ваня, глядя в окно. Шпилевский, окончательно красный, поднялся с парты:
Что это Николаев ко мне пристает?!
Николаев, зачем вы пристаете к Шпилевскому?
Я не пристаю.
Что же вы делаете?
Я его щекочу.
Садитесь. А вам, господин Шпилевский, советую быть более точным в словоупотреблении. Принимая в соображение, что вы не женщина, приставать к вам г-н Николаев не может, будучи юношей уже на возрасте и понятий достаточно ограниченных.
Я ставлю вопрос так: хочешь работать работай, не хочешь не работай, говорила Анна Николаевна с таким видом, будто интерес всего мира сосредоточен на том, как она ставит вопрос. В гостиной, уставленной вдоль и поперек стильной мебелью в виде сидячих ванн, купальных кресел и ящиков для бумаг, было шумно от четырех женских голосов: Анны Николаевны, Наты, сестер Шпейер художниц.
Этот шкаф я очень люблю, но скамейка меня не привлекает. Я бы всегда предпочла шкаф.
Даже если б нужна была мебель для сидения?
Негодуют
на заваленность работой прислуги: она больше гуляет, чем мы! Иногда я днями не выхожу из дому, а нашей Аннушке сколько раз приходится сходить в лавку мало ли за чем, за хлебом, за сапогами. И притом общенье с людьми громадное. Я нахожу жалобы всех жалельщиков очень преувеличенными.
Представьте, он позирует с таким настроением, что ученицы боятся сидеть близко. Притом интереснейшая личность: русский цыган из Мюнхена; был в гимназии, в балете, в натурщиках; о Штуке сообщает презанятные подробности.
На розовом фуляре это будет слишком ярко. Я бы предпочла бледно-зеленый.
Об этом нужно спросить у Штрупа.
Но ведь он вчера уехал, Штруп, несчастные! закричала старшая Шпейер.
Как, Штруп уехал? Куда? зачем?
Ну, уж этого я вам не могу сказать: по обыкновению тайна.
От кого вы слышали?
Да от него же и слышала; говорит, недели на три.
Ну, это еще не так страшно!
А сегодня еще Ваня Смуров спрашивал, когда будет у нас Штруп.
А ему-то на что?
Не знаю, дело какое-то.
У Вани со Штрупом? Вот оригинально!
Ну, Ната, нам пора, старалась защебетать Анна Николаевна, и обе дамы, шурша юбками, удалились, уверенные, что они очень похожи на светских дам романов Прево и Онэ, которые они читали в переводе.
В апреле был поднят вопрос о даче. Алексей Васильевич должен был часто, почти ежедневно, бывать в городе; Кока с Бобой также, и планы Анны Николаевны и Наты относительно Волги висели в воздухе. Колебались между Териоками и Сестрорецком, но, независимо от места дачи, все заботились о летних платьях. В раскрытые окна летела пыль и слышался шум езды и звонки конок.
Готовить уроки, читать Ваня уходил иногда в Летний сад. Сидя на крайней дорожке к Марсову полю, положив раскрытую желто-розовую книжку изданий Тейбнера обложкой вверх, он смотрел, слегка уже выросший и побледневший от весеннего загара, на прохожих в саду и по ту сторону Лебяжьей канавки. С другого конца сада доносился смех детей, играющих на Крыловской площадке, и Ваня не слышал, как заскрипел песок под ногами подходившего Штрупа.
Занимаетесь? проговорил тот, опускаясь на скамью рядом с Ваней, думавшим ограничиться поклоном.
Занимаюсь; да, знаете, так все это надоело, что просто ужас!..
Что это, Гомер?
Гомер. Особенно этот греческий!
Вы не любите греческого?
Кто ж его любит? улыбнулся Ваня.
Это очень жаль!
Что это?
Что вы не любите языков.
Новые я, ничего, люблю, можно прочитать что-нибудь, а по-гречески кто же будет их читать, допотопность такую?
Какой вы мальчик, Ваня. Целый мир, миры для вас закрыты; притом мир красоты, не только знать, но любить который основа всякой образованности.
Можно читать в переводах, а столько времени учить грамматику?!
Штруп посмотрел на Ваню с бесконечным сожалением.
Вместо человека из плоти и крови, смеющегося или хмурого, которого можно любить, целовать, ненавидеть, в котором видна кровь, переливающаяся в жилах, и естественная грация нагого тела, иметь бездушную куклу, часто сделанную руками ремесленника, вот переводы. А времени на подготовительное занятие грамматикой нужно очень мало. Нужно только читать, читать и читать. Читать, смотря каждое слово в словаре, пробираясь как сквозь чащу леса, и вы получили бы неиспытанные наслаждения. А мне кажется, что в вас, Ваня, есть задатки сделаться настоящим новым человеком.
Ваня недовольно молчал.
Вы плохо окружены; но это может быть к лучшему, лишая вас предрассудков всякой традиционной жизни, и вы могли бы сделаться вполне современным человеком, если бы хотели, добавил, помолчав, Штруп.