Настасья, не дерзи, не смей! говорил отец, задыхаясь.
Настя его не слушала.
Что ты бесишься? Почему ты не можешь потерпеть до выяснения этой истории? Это принципиально, ты понимаешь?
Я понимаю, что моего жениха не смеют даже подозревать ни в чём подобном! кричала Настя; генерал сидел молча, всё краснея.
Ты боишься правды?
Правда может быть только одна, и я ее знаю. И советую вам не противиться нашему браку: вам же хуже будет!
Ты думаешь?
Я знаю!
Павла пристально посмотрела на нее.
Разве нужно торопиться?
Какая пошлость! Костя! бросилась Настя
к вошедшему студенту: Костя, милый, будь судьею! Мне делает предложение Сергей Павлович, и отец, весь под влиянием тети Павлы, не соглашается, пока не выяснится вопрос, где его перстень.
Чёрт знает, что такое! Что ж, вы Павиликина обвиняете в краже?
Да! злобно заговорила старая дама. Ты, конечно, за него заступишься, ты выкупишь этот перстень. Я тоже кое-что знаю и про тебя! От меня слышно, как скрипят двери, выпуская твоего друга, и что при этом говорится. Будь благодарен что я молчу!
Я никогда в жизни не слышала такого скандала, такой руготни. Костя стучал кулаком, орал; Павла взывала к почтению к старшим; Настя говорила истерически Но вдруг все смолкли, потому что все голоса, крики и шум покрыл нечеловеческий звук, изданный вдруг поднявшимся и до сих пор молчавшим генералом. Потом он грузно опустился, красно-синий, и захрипел. Павла бросилась к нему:
Что с тобой? Максим, Максим?
Генерал только хрипел, ворочая белками, синий.
Воды! воды! Он умирает, удар! шептала тетка, но Настя отстранила ее со словами:
Пустите, я сама расстегну ему ворот! и опустилась на колени передо мною.
Когда молодые люди вошли, Павиликин продолжал начатый разговор:
И вот сегодня я получил от Павлы Петровны следующую записку, и, вынув из кармана письмо, он прочел вслух:
«М. Г. Сергей Павлович! По причинам, которых, думается, нет надобности вам объяснять, я нахожу ваши визиты в настоящие, столь тяжелые для нашей семьи, дни излишними, и, надеюсь, вы не откажетесь согласовать ваше поведение с нашим общим желанием. Будущее покажет само возможность прежних отношений, но, могу вас уверить, что Анастасия Максимовна, племянница моя, в данном случае вполне солидарна со мною. Примите и пр.».
Он поглядел вопросительно на Костю, который заметил ему:
Знаешь, тетя по своему права, и я не знаю, как вообще ответит тебе сестра.
Но, согласись, такие ничтожные причины!..
Т. е. смерть папы?
Да, но ведь я же не виновен в ней!
Конечно Я читал недавно ту сказку из 1001 ночи, где человек бросал косточки фиников, занятие вполне невинное, и, попав в глаз сыну Духа, навлек на себя ряд бедствий. Кто может наперед рассчитать последствия мелочей?
Но с тобой-то мы будем видеться?
О, без сомненья! Я теперь не буду жить с нашими и всегда тебе рад. Это прочнее, чем влюбленность институтки.
И не боится финиковых косточек?
Вот именно
Сережа обнял молодого Гамбакова, и они вместе вышли из комнаты. Больше я не видала Павиликина, как и вообще уже мало видела людей, бывавших в эти дни моего последнего почета.
Когда меня поворачивали, чтобы пронести в дверь, что-то стукнуло об пол, уже лишенный по случаю близкого лета ковров. Один из несших, подняв упавший предмет, подал его старой даме, говоря:
Вот колечко-с! Как-нибудь обронить на кушеточке изволили, оно за обивку и закатилось.
Хорошо. Благодарствуй! сказала, побледнев, тетя Павла, и, поспешно опустив кольцо с изумрудом, как крупный крыжовник, в свой ридикюль, вышла из комнаты.
Крылья
Часть первая
Ивановича, Ваня вспомнил скрипучий голос этого же брата, говорившего ему в передней там, далеко, «дома»: «Денег тебе от мамаши ничего не осталось; ты знаешь, мы и сами не богаты, но, как брату, я готов тебе помочь; тебе еще долго учиться, к себе я взять тебя не могу, а поселю у Алексея Васильевича, буду навещать; там весело, много нужных людей можно встретить. Ты старайся; мы сами бы с Наташей рады тебя взять, но решительно невозможно, а тебе и самому у Казанских будет веселей: там вечно молодежь. За тебя я буду платить; когда разделимся вычту». Ваня слушал, сидя на окне в передней и глядя, как солнце освещало угол сундука, полосатые, серые с лиловатым, брюки Николая Ивановича и крашеный пол. Смысла слов он не старался уловить, думая, как умирала мама, как вдруг весь дом наполнился какими-то прежде чужими и теперь ставшими необыкновенно близкими бабами, вспоминая хлопоты, панихиды, похороны и внезапную пустоту и пустынность после всего этого, и, не смотря на Николая Ивановича, он говорил только машинально: «Да, дядя Коля», хотя Николай Иванович и не был дядя, а только двоюродный брат Вани. И теперь ему казалось странным ехать вдвоем с этим все-таки совсем чужим ему человеком, быть так долго близко к нему, разговаривать о делах, строить планы. И он был несколько разочарован, хотя и знал это раньше, что в Петербург въезжают не сразу в центр дворцов и больших строений при народе, солнце, военной музыке, через большую арку, а тянутся длинные огороды, видные через серые заборы, кладбища, позади казавшиеся романтическими рощами, шестиэтажные промозглые дома рабочих среди деревянных развалюшек, через дым и копоть. «Так вот он Петербург!» с разочарованием и любопытством думал Ваня, смотря на неприветливые лица носильщиков.