Шрифт
Фон
Из книги «Зеленый шлем и другие стихотворения»
СЛОВА
«Моей любимой невдомек,
Подумалось недавно мне,
Что сделал я и чем помог
Своей измученной стране».
Померкло солнце предо мной,
И ускользающую нить
Ловя, припомнил я с тоской,
Как трудно это объяснить,
Как восклицал я каждый год,
Овладевая тайной слов:
«Теперь она меня поймет,
Я объяснить готов».
Но если бы и вышло так,
На что сгодился б вьючный вол?
Я бы свалил слова в овраг
И налегке побрел.
НЕТ ДРУГОЙ ТРОИ
За что корить мне ту, что дни мои
Отчаяньем поила вдосталь, ту,
Что в гуще толп готовила бои,
Мутя доверчивую бедноту
И раздувая в ярость их испуг?
Могла ли умиротворить она
Мощь красоты, натянутой, как лук,
Жар благородства, в наши времена
Немыслимый, и, обручась с тоской,
Недуг отверженности исцелить?
Что было делать ей, родясь такой?
Какую Трою новую спалить?
МУДРОСТЬ ПРИХОДИТ В СРОК
Не в кроне суть, а в правде корневой;
Весною глупой юности моей
Хвалился я цветами и листвой;
Пора теперь усохнуть до корней.
ОДНОМУ ПОЭТУ, КОТОРЫЙ ПРЕДЛАГАЛ МНЕ ПОХВАЛИТЬ ВЕСЬМА СКВЕРНЫХ ПОЭТОВ, ЕГО И МОИХ ПОДРАЖАТЕЛЕЙ
Ты говоришь: ведь я хвалил других
За слово точное, за складный стих.
Да, было дело, и совет неплох;
Но где тот пес, который хвалит блох?
СОБЛАЗНЫ
Что от стихов меня не отрывало?
То гордой девы лик, а то, бывало,
Мои «страдающие земляки»
(Иль правящие ими дураки).
Все это сплыло, все прошло. Когда-то
При звуках песни, дерзкой и крылатой,
Мечтатель, я всегда воображал,
Что у певца за поясом кинжал.
Теперь томлюсь единственным соблазном
Как рыба, стать холодным и бесстрастным.
Из книги «Ответственность»
СЕНТЯБРЬ 1913 ГОДА
Вы образумились? Ну что ж!
Молитесь богу барыша,
Выгадывайте липкий грош,
Над выручкой своей дрожа;
Вам звон обедни и монет,
Кубышка и колокола
Мечты ирландской больше нет,
Она с ОЛири в гроб сошла.
Но те святые имена
Что выгадать они могли,
С судьбою расплатясь сполна,
Помимо плахи и петли?
Как молнии слепящий след
Их жизнь, сгоревшая дотла!
Мечты ирландской больше нет,
Она с ОЛири в гроб сошла.
Затем ли разносился стон
Гусиных стай в чужом краю?
Затем ли отдал жизнь Вольф Тон
И Роберт Эммет кровь свою?
И все безумцы прежних лет,
Что гибли, не склонив чела?
Мечты ирландской больше нет,
Она с ОЛири в гроб сошла.
Но если павших воскресить
Их пыл и горечь, боль и бред,
Вы сразу станете гнусить:
«Из-за какой-то рыжей Кэт
Напала дурь на молодежь»
Да что им поздняя хула!
Мечты ирландской не вернешь,
Она с ОЛири в гроб сошла.
ОЛири Джон (18301907) член ирландской тайной организации фениев, арестованный в 1865 г., приговоренный к двадцати годам каторги, из которых он отбыл пять, с заменой оставшегося срока на изгнание из страны. Йейтс познакомился с ним вскоре после возвращения ОЛири на родину в 1885 г. Добавим, что строка, переданная в переводе как «мечты ирландской больше нет», в оригинале читается «романтической Ирландии больше нет», ибо ОЛири олицетворял для Йейтса весь романтизм ирландской души и ирландской истории.
Но те святые имена борцы за свободу Ирландии. Йейтс имеет в виду прежде всего героев восстания 1798 г., которых он называет по именам в следующей строфе.
Затем ли разносился стон /Гусиных стай в чужом краю? После введения карательных законов 1691 г. десятки тысяч ирландцев бежали на континент и поступили солдатами в европейские армии. В Ирландии их называли «дикие гуси».
Тон Теобальд Уолф (17631798) основатель клуба «Объединенные ирландцы». Приговорен к смерти военным судом и покончил самоубийством в тюрьме.
Эммет Роберт (17781803) пытался поднять мятеж против англичан в 1803 г. Приговорен к смерти и повешен публично в Дублине.
Из-за какой-то рыжей Кэт подразумевается Кэтлин Ни Холиэн, т. е. сама Ирландия, в каждом новом поколении находящая своих защитников и мстителей.
ДРУГУ, ЧЬИ ТРУДЫ ПОШЛИ ПРАХОМ
Не потому, что кроток,
А просто честней смолчать;
Сам знаешь, луженых глоток
Тебе не перекричать.
Признай свое пораженье
Пред наглостью наглеца,
Который врет без зазренья,
Не напрягая лица.
Есть вещи важней победы,
Заманчивой со стороны;
Блюди же тайну и следуй
Примеру шальной струны,
Играющей средь развалин,
Вдали от ферм и свиней,
И будь душой беспечален,
Хоть нет ничего трудней.
СКОРЕЙ БЫ НОЧЬ
Средь бури и борьбы
Она жила, мечтая
О гибельных дарах,
С презреньем отвергая
Простой товар судьбы:
Жила, как тот монарх,
Что повелел в день свадьбы
Из всех стволов палить,
Бить в бубны и горланить,
Трубить и барабанить,
Скорей бы день спровадить
И ночь поторопить.
КАК БРОДЯГА ПЛАКАЛСЯ БРОДЯГЕ
«Довольно мне по свету пыль глотать,
Пора бы к месту прочному пристать,
Бродяга спьяну плакался бродяге,
И о душе пора похлопотать».
«Найти жену и тихий уголок,
Прогнать навек бесенка из сапог,
Бродяга спьяну плакался бродяге,
И злющего бесенка между ног».
«Красотки мне, ей-богу, не нужны,
Средь них надежной не найти жены,
Бродяга спьяну плакался бродяге,
Ведь зеркало орудье Сатаны».
«Богачки тоже мне не подойдут,
Их жадность донимает, словно зуд,
Бродяга спьяну плакался бродяге,
Они и шуток даже не поймут».
«Завел бы я семью, родил ребят
И по ночам бы слушал, выйдя в сад,
Бродяга спьяну плакался бродяге,
Как в небе гуси дикие кричат».
ДОРОГА В РАЙ
Когда прошел я Уинди-Гэп,
Полпенни дали мне на хлеб,
Ведь я шагаю прямо в рай;
Повсюду я как званый гость,
Пошарит в миске чья-то горсть
И бросит мне селедки хвост:
А там что царь, что нищий все едино.
Мой братец Мортин сбился с ног,
Подрос грубиян, его сынок,
А я шагаю прямо в рай;
Несчастный, право, он бедняк,
Хоть полон двор его собак,
Служанка есть и есть батрак:
А там что царь, что нищий все едино.
Разбогатеет нищеброд,
Богатый в бедности помрет,
А я шагаю прямо в рай;
Окончив школу, босяки
Засушат чудные мозги,
Чтоб набивать деньгой чулки:
А там что царь, что нищий все едино.
Хоть ветер стар, но до сих пор
Играет он на склонах гор,
А я шагаю прямо в рай;
Мы с ветром старые друзья,
Ведет нас общая стезя,
Которой миновать нельзя:
А там что царь, что нищий все едино.
Шрифт
Фон