Но чаще всего он просыпается от кошмаров. Кошмары связаны с тем, что прошлое, которое старательно пытался забыть Богдан, все равно рвалось наружу. Он думал, что стоит перекраситься, начать новую жизнь, и старая исчезнет сама по себе, но, увы, все вышло иначе.
Он многое заставлял себя забыть. Откуда он, кто такой, чем занимался. Новый Богдан Перетрусов упорно лепил себе новую личность, которой никогда не был, да и быть не хотел. Но все это он делал только для того, чтобы не помнить, чем он на самом деле занимался. Занимался недолго, но так самозабвенно, будто завтра никогда не наступит. Так что в памяти остались только те страшные полгода грабежа, разбоя и убийств. Он боялся, что однажды не сможет проснуться после кошмара, так и останется там, в окрестностях Лбищенска, с руками по локоть в крови.
Но Богдан уже проснулся, успокоил сердце, восстановил дыхание и лежал с закрытыми глазами. Полдень, как пить дать. Он всегда так просыпается. Приучил себя. Правда, вместо будильника кошмары, но все равно работает.
Кто-то стучит в дверь. Три раза. Это к старикашке Фогелю. Опять, поди, его сестра, выжившая из ума баба, которая каждый божий день как на работу приходит и требует у брата не грешить и поделиться кладом. Клад у Фогеля в напольных часах, что стоят в коридоре. Снаружи часы обклеены керенками, а внутри потайное отделение, про которое знает вся квартира. Отделение это забито всякой часовой рухлядью шестеренками, пружинками, винтиками, балансирами. Фогель на памяти квартирантов несколько раз разбирал часы до винтика, чтобы найти клад, о котором говорит сестра, и многие этот процесс наблюдали с начала до конца. Ничего.
Собирая часы обратно, старик с извиняющимися нотками в голосе говорит, что сестра до революции была замужем за весьма состоятельным гражданином, часовых дел мастером и работодателем Фогеля Аристархом Петровичем Ляйднером-Русским. Держал Ляйднер несколько часовых мастерских, в одних часы делали, в других ремонтировали. И якобы в одни из напольных часов он припрятал на черный день фамильные драгоценности матери. Во время Февральской революции Аристарха Петровича убило шальной
пулей, влетевшей в окно. Во время Октябрьского переворота сестру Фогеля, вдову Ляйднер-Русскую, ограбили, изнасиловали, и она сошла с ума. С тех пор она каждый день ходила к брату и требовала делиться кладом. Ну кто-нибудь откроет ей уже.
Дверь хлопнула, и тут же коридор наполнился криками, матом и топотом сапог. Еще до того, как в его комнату ввалились люди в гимнастерках, потертых пиджаках и косоворотках, похожие на бандитов, Богдан понял, что пришли по его душу.
Он? спросили у робко прижавшегося к косяку Фогеля.
Товарищи, я не знаю, оправдывался старик. По документам вроде он, но я
Свободны пока. Парень в пиджаке, который был за главного, осмотрел лежащего на полу рядом с полуголой девицей Богдана. Бородин?
Нет, товарищ, я Сергеев, широко улыбнулся Богдан.
Собирайся и на выход. Разберемся, какой ты Сергеев.
Вы бы хоть отвернулись, со мной дама.
От дамы разило сивушным перегаром, и до часу дня она точно не проснется, но должен же он вести себя соответственно.
Что мы, дам не видали? Вставай быстрее, а то прямо без подштанников поведем.
Да ладно, ладно Богдан начал вставать.
Копылов, проверь у него одежду. Вдруг
Копылов успел раньше, чем Богдан, и маленький дамский «моссберг брауни» оказался перехвачен.
Вот, товарищ Топалов.
«Вот», передразнил Топалов. Лежали бы сейчас с дырками в пузах, и был бы тебе «вот». Вяжи его, ребята. Стоять, подштанники пусть натянет. Не хватало нам еще срам его демонстрировать.
Всю дорогу, вплоть до самой площади Лассаля, Богдан думал Фогель настучал или прямой канал заработал? Если Фогель то и хрен с ним. Придется, правда, хату менять, ну да ладно, не в первый раз. А если прямой канал?
Отчего-то всем фраерам кажется, что после задержания сразу в тюрьму везут. «Цыпленка жареного» наслушались. Менты, может, и хотели бы сразу в тюрьму, да там и так полно народу. Паспорт проверять, паспорта нету тогда уже на дознание в уголовку или еще лохмаче на Гороховую. У Богдана паспорт был. Даже три. За «моссберг» могут и по голове приголубить, но это, в общем, ненаказуемо сейчас кого хочешь на улице останови, и через одного волына в кармане будет. Времена неспокойные, волына хоть и холодная на ощупь, зато от нее на душе теплее.
Везли Богдана с ветерком, на открытом автомобиле. Топалов, сидевший рядом, разглядывал документ. Подкопаться было не к чему люди, делавшие бумагу, свое дело знали.
Значит, налетчик?
Нет, товарищ, я Сергеев.
Разберемся. Если ты Сергеев, зачем тебе ствол?
Покойный папаша с германского фронта привез.
Сирота, значит?
Сирота.
Доехали до Лассаля. Богдан здесь не был ни разу, поэтому глазел по сторонам, не обращая внимания, что идет в одних подштанниках.
Кого привели? спросил дежурный.
Да вот, сироту. Фамилия Сергеев. Ствол в кармане.
И что? У меня все камеры забиты. Этот вроде приличный, и документы в порядке.
Сигнал был. Вроде шляется с кем попало, с иностранцами дружбу водит, золотишком балуется.