Чтобы обдумать ответ, Носович взял папироску и чувствовал теперь, что Сталин уже не мельком пристально разглядывает его.
Я согласен, что это новая тактика революции. Он постарался твердо ответить на взгляд Сталина. Но под огнем неприятеля трудно перестраивать психику бойца. Под огнем неприятеля он больше верит пушкам, чем книжкам. В тылу, при формировании, разумеется, воспитание это все
У Сталина снова побежали морщинки от век на виски; он отвернулся от Носовича, чтобы выколотить трубку, и как бы мимоходом:
Где и перестраивать психику, как не под огнем неприятеля. Там-то и перестраивать Теперь, товарищи, я прошу остаться товарищей Москалева и Ермана.
И он стал прощаться за руку со всеми. Когда в салоне остались только Москалев и Ерман, он сел к столу, ладонью стряхнул пепел с клеенки.
Здесь на путях маршрутный состав с зерном. Давно он стоит?
Ерман вспыхнул, точно его ударили по лицу. Москалев ответил, прищуриваясь на окно:
Дня два-три
Больше, сказал Сталин, одиннадцать дней. Почему он не был отправлен?
Москалев нахмурился, пальцы его застучали по коленке
Во-первых, у нас были сведения, что дорога около Поворина перерезана казаками Во-вторых, при создавшейся военной обстановке, когда мы можем оказаться буквально в осажденном городе, я не мог рисковать остаться без хлебных запасов. Вчера рабочие устроили такую бузу
Он засопел носом, ожидая, что Сталин начнет спорить. Но Сталин не стал спорить. Он спросил еще:
О городе свободная продажа хлеба?
Ну да
Чем это объясняется?
Москалев пуще засопел, но понял, что ссориться не надо.
Тем объясняется, товарищ Сталин, что вы мало знаете наши особенные условия. В городе тысяч сто разных обывателей, мещан, словом Кто там в огороде ковыряется, кур щупает, торгует по мелочишке Да тысяч десять беженцев Посади я их всех на паек ну и назавтра разнесут совет Хуже того отряды повернут с фронта: у каждого здесь папаша, мамаша
Сталин повернул голову к молчавшему, опустив глаза, Ерману:
Вы тоже так думаете?
Нет, я не так думаю, резко ответил Ерман. Считаю положение в городе ненормальным
Вот видите уже два различных мнения Сталин достал из папки листочек. Это получено сегодня в пути. Он положил на стол перед Москалевым телеграмму, подписанную Лениным:
«О продовольствии должен сказать, что сегодня вовсе не выдают ни в Питере, ни в Москве. Положение совсем плохое. Сообщите, можете ли принять экстренные меры, ибо кроме как от вас добыть неоткуда»
Мое предложение, сказал Сталин (покуда Москалев читал телеграмму и затем молча подвинул ее по столу Ерману), поставить в исполкоме вопрос о прекращении безобразного разбазаривания хлеба. Пролетариат в Москве, в Иванове, в Питере получает осьмушку, Владимир Ильич телеграфирует, что и этой осьмушки уже не выдают. Это означает, что в опасности не только эти города, но в опасности революция. Ради
удобства десяти тысяч беженцев в Царицыне мы не можем лишать революцию хлеба
Посадить Царицын на паек! Москалев попробовал толкнуть от себя стол он не сдвигался. Он тяжело вылез, прошелся, поддернул галифе. Мы тем и горды, что в кошмарных условиях, когда вся контрреволюционная сволочь кричит: «Большевистское хозяйство это голод и разруха!» превратили Царицын в цветущий город Заводы вырабатывают почти пятьдесят процентов довоенного, это при наличии фронта. Увеличена сеть школ Профсоюзными организациями охвачены почти все массы трудящихся Колоссально поднято женское движение Проводятся мероприятия по созданию общественных работ
Ты забыл еще музыку на бульварах, перебил его Ерман дрожащим голосом, офицерские кабаки с танцами И что соль спекулянты вздули уже до ста рублей пуд
Накипь! Это накипь! крикнул Москалев. Раздавим! Он покосился на Сталина, тот невозмутимо попыхивал трубкой. Вопрос гораздо глубже Царицынский пролетарий сам, своими руками, строит свое будущее Царицынский пролетарий верит мне, Москалеву, что я доведу его до окончательной победы. А я посажу его на голодный паек, я брошу его в общероссийский котел Потому, что иваново-вознесенские рабочие получают осьмушку Он этого не поймет
Говоря все это, Москалев «учитывал» впечатление, и оно складывалось не в его пользу. У Ермана рот исказился брезгливой гримасой. Сталин спокойно предоставлял высказываться, но что-то непохоже было, что этого человека можно пошатнуть. С веселыми глазами, осведомленный, непроницаемый хоть и не нажимает на чрезвычайные полномочия, но они у него в кармане. И, пожалуй, не попасть с ним в ногу оставит позади.
Боковые мысли не влияли, разумеется, на горячность слов Сергея Константиновича, но, замечая, что впечатление совсем уже становится неважным, он осторожно начал «спускаться».
Говорю все это, товарищ Сталин, к тому, чтобы вы учли всю сложность ситуации, стоящей перед нами Мы с вами здесь в особых условиях. Здешний пролетариат корнями связан с деревней, с обилием хлеба, это Волга, всероссийская житница Поймут ли? Боюсь, боюсь
Волков бояться в лес не ходить Не разделяю ваших опасений, Сергей Константинович, весело сказал Сталин, как будто довольный, что известный этап уже пройден. Рабочие поймут, если им объяснить. Рабочие прекрасно поймут, что хлебная монополия и карточная система тяжелее, пожалуй, чем драться в окопах, но они поймут, что это и есть сейчас главный фронт революции. И они принесут эту жертву, если им хорошо и толково разъяснить