Формальности, пояснила начальница. По крайней мере, здесь всегда пусто.
Прямо как в аэропорту, сказала я, вспомнив, как вылетала из Нью-Йорка два дня назад. Серый лоток, в нем ноутбук, наушники и изящная прозрачная косметичка, которую я пристроила рядышком. Для тех, кто летает часто, есть отдельный проход, и мне никогда не приходилось стоять в очереди.
Да, это точно.
Начальница выгрузила содержимое карманов и прошла через рамку. На конвейере оказались ее рабочий пропуск, розовый веер и детский солнцезащитный крем.
Мы все в семье рыжие, пояснила она. Совсем не приспособлены к таким солнечным дням.
С фотографии на пропуске смотрела молоденькая девушка, которой, казалось, не терпелось приступить к работе.
Мои карманы пустовали, и я просто отправилась следом за начальницей.
Внутри тоже никого не оказалось. Мы прошли через зону для посетителей. Пластиковые столы и закрепленные стулья неподвижно стояли в ожидании следующего сеанса свиданий. В другом конце помещения обнаружилась металлическая дверь без окошек, и я подумала, что где-то за ней жила Мать там начинался и заканчивался каждый из ее ничтожных дней. Я коснулась одного из стульев мимоходом и представила, как мои сестра и брат сидели здесь, в этой душной комнате, и ждали, пока к ним выведут Мать: Далила часто ее навещала, а Итан пришел однажды продемонстрировать благородство. Потом он еще написал заметку в The Sunday Times, она называлась «Трудности прощения». Трудностей у него отыскалось много, и все они оказались вполне предсказуемы.
В кабинет директора вела другая дверь. Начальница поднесла пропуск к стене и охлопала себя в поисках последнего ключа, который оказался в левом нагрудном кармане. К нему был прикреплен прозрачный кармашек с фотографией, полной рыжеволосых детей.
Ну вот, сказала она. Мы пришли.
Шероховатые стены, окна с видом на автотрассу кабинет не впечатлял. Видимо, понимая это, хозяйка решила, что так не годится, и в помещении появились солидный письменный стол из дерева и офисное кресло. У нее нашлись средства и на два кожаных дивана для разговоров по душам. На стенах висели ее дипломы и карта Соединенного Королевства.
Мы с вами совсем не знакомы, но я хотела бы кое-что сказать вам, прежде чем к нам присоединится адвокат.
Она махнула рукой в сторону диванов. Я терпеть не могла вести официальные беседы на мягкой мебели: никогда не знаешь, как лучше сесть. На столике перед нами лежали картонная коробка и тонкий коричневый конверт, на котором были написаны имя и фамилия Матери.
Надеюсь, вы не расцените это как бестактность, начала она, но я помню вас и вашу семью по тогдашним новостям. Мои дети были совсем маленькими. Те заголовки они долго не шли у меня из головы, даже когда я еще
не устроилась сюда. Здесь у нас чего только не увидишь. Что-то попадает на полосы газет, что-то нет. И даже спустя столько лет некоторые истории их совсем мало все же поражают меня. Знакомые спрашивают: «Неужели ты еще чему-то удивляешься?» Что ж, я отказываюсь не удивляться.
Она вытащила веер из кармана костюма. Теперь можно было разглядеть, что его сделал или ребенок, или кто-то из заключенных.
Ваши родители удивили меня, подытожила она.
Я смотрела мимо нее солнечный луч подрагивал на оконной раме, стремясь ворваться в комнату.
То, что вы пережили, ужасно. Все мы, кто работает здесь, надеемся, что вы сумеете это преодолеть, и желаем вам обрести покой.
Если вы не против, давайте все же перейдем к тому, зачем я приехала, сказала я.
Адвокат стоял за дверью наготове, как актер, ожидающий своего выхода. На нем был серый костюм с веселеньким галстуком, и адвокат в нем сильно потел.
Он присел на диван, кожаная обивка скрипнула. Представился:
Билл. И тут же снова вскочил, чтобы пожать мне руку.
Ворот его рубашки промок от пота и стал таким же серым, как костюм.
Я знаю, сразу продолжил он, что вы тоже юрист.
Он оказался моложе, чем я ожидала. Может, даже младше меня. Вероятно, мы учились в университетах примерно в одно время.
Всего лишь штатный юрист в компании, ответила я и, чтобы придать ему уверенности, добавила: Я ничего не смыслю в завещаниях.
Ничего, как раз для этого я и здесь.
Я улыбнулась ему ободряюще.
Что ж, тогда приступим, произнес Билл и побарабанил пальцами по коробке. Это личные вещи, а этот документ ее последняя воля.
Он пододвинул ко мне конверт, я взяла его и вскрыла. В завещании, написанном Маминым нетвердым почерком, было сказано, что Дебора Грейси назначает дочь, Александру Грейси, исполнителем своей воли; что все имущество Деборы Грейси, состоящее: первое из личных вещей, находящихся в тюрьме Ее Величества Нордвуд; второе из двадцати тысяч фунтов стерлингов, унаследованных ею от мужа, Чарльза Грейси, после его кончины; третье из недвижимого имущества, расположенного по адресу: Холлоуфилд, Мур Вудс-роуд, 11, надлежит разделить поровну между всеми ныне здравствующими детьми Деборы Грейси.
Исполнителем, повторила я вслух.
Насколько я понял, она была уверена, что вы справитесь, сказал Билл.
Я рассмеялась. Мне представилась Мать, сидящая в камере: как она перебирает светлые волосы, длинные-предлинные, доходящие до самых колен. Она могла спокойно сидеть на них это была ее фишка. Она составляет завещание под руководством Билла, который жалеет ее и от души желает помочь и потеет, совсем как сейчас. У него куча вопросов, а Мать держит ручку, и ее бьет дрожь напускного отчаяния.