Однако никто не побежал. Хрипя и матерясь, переждали обстрел, кое-как оттаскивая раненых. И дождались, когда на поле вновь поднялись цепи в длинных шинелях, пошли прямо на них.
Наступали белые умно, перебежками, никто не маршировал и не гнушался «кланяться пулям». А шрапнели так и рвались, обстрел не прекращался.
Перестанут, только когда цепи подойдут почти вплотную, Ирина Ивановна опустила бинокль. Умеют, что уж тут «Огневой вал» это называется, хотя тут, конечно, до настоящего ой как далеко
Как бы нам и этого не хватило, Жадов погладил ложе винтовки рядом. Что ж, придётся по старинке, «пуля дура, штык молодец».
Если всё сделали правильно, не придётся. Если пулемётчики сидят в блиндажах, как приказано.
И едва стихла артиллерия, едва цепи белых поднялись уже совсем близко, совсем рядом рванулся их рёв, никакое не «ура», как с флангов 15-й дивизии ударили тщательно укрытые там «максимы».
Белые не добежали до линии траншей. Под свинцовым ливнем вновь залегли, и тут уже воспрявшие духом бойцы Жадова взялись за винтовки.
Текли мучительные минуты, и вот осторожно, пригибаясь белые начали отходить. Вскакивали, пробегали сколько-то саженей, падали снова; иные с колена стреляли в сторону красных, но едва ли кого-то задевали: траншеи у Жадова были отрыты глубокие, по уставу.
Тащ комдив, ударить бы по ним! горячо зачастил командир питерской роты, державшей самый центр позиции.
Какое «ударить», Михеев, они всю твою роту положат, пока добежишь!.. Ах ты ж, нечистая ты сила, а ну быстро, останавливаем!..
Наверное, с сотню бойцов петербургского полка 15-й стрелковой думали так же, как и их комроты. Без приказа, без команды вскочили в полный рост и, как положено, с «ура!» ринулись на отползающие цепи белых.
Штокштейн!.. ахнула Ирина Ивановна.
И точно
первым на бруствер вскочил именно начальник особого отдела, в руке «маузер», закричал что-то, бросился вперёд, увлекая за собой остальных.
Назад! заорал Жадов, бросился наружу. Назад, мать вашу!..
Ирина Ивановна следом. Хватали бойцов за плечи, за полы шинелей, за рукава, останавливая храбрый, но безумный порыв. Потому что белые встретили поднявшихся красных именно так, как умели, как их учили, спокойно, без паники, хладнокровно поливая атакующих очередями в упор из «фёдоровок» и ручных пулемётов.
Треть вскочивших бойцов Жадова смело сразу. Остальные, слава богу, попадали кто куда.
Назад! надсаживался Жадов. Рискуя, вскочил на насыпь, рядом тотчас же свистнуло, и Ирина Ивановна с силой сдёрнула комиссара вниз.
Назад! Назад давай! звали своих и другие красноармейцы.
Кое-как, на карачках, ползком, отходили. Белые отступали тоже, и только на ничейной полосе остались те, кого судьба сегодня наметила «к отправке».
Среди тех, кто выжил и спрыгнул обратно в спасительную щель траншеи, оказался и Штокштейн раскрасневшийся и, в отличие от многих других, даже не раненый.
И прежде чем Жадов с Ириной Ивановной успели хоть слово сказать, истеричным фальцетом завопил:
Измена!..
Какая измена, так тебя, Шток, и растак, куда людей повёл?!
Измена! Мы бы их смяли!.. Штокштейн, казалось, сейчас забьётся в падучей.
Атака не подготовлена. Направление неизвестно. Ближайшей задачи не поставлено. Взаимодействие не отработано. Полки дивизии имеют приказ на удержание позиций, а не на атаку и преследование противника, холодно и ровно, словно на занятии в Николаевской академии Генштаба, отчеканила Ирина Ивановна.
Вот это и есть измена, что «не поставлено» и «не отработано»! не сдавался Штокштейн. Мы бы их погнали!..
Ровно до их пулемётов. И положили бы там всю дивизию.
Над полем боя взлетели одна за другой две белые ракеты. А над отходящими цепями добровольцев так же внезапно поднялся белый флаг.
Это что ещё такое? у Штокштейна была уже явно готова очередная тирада, но тема сменилась.
Предложение перемирия, что ж ещё. Вынести раненых, оказать им помощь. Такое повсеместно практиковалось с японцами.
Что за изменнические разговоры? вновь вскинулся Штокштейн. Хотят контры золотопогонные своих раненых выручать пусть подходят с поднятыми руками, бросают оружие и сдаются в плен!
Там и наши раненые, напомнила Ирина Ивановна.
Если б мы атаковали и пошли до конца, то уже помогали бы нашим! Это по вашей вине, начштаба Шульц, всё и случилось!
А ну, хватит! зарычал Жадов. Ротный, помашите этим кадетам. Пусть не стреляют, мы тоже не будем, раненых надо вынести. Раненных по твоей милости, Шток! Приказа на наступление я не давал! А ты людей грудью на пули повёл!
Я сам грудью на пули пошёл! зашёлся Штокштейн. Пока вы тут в блиндаже отсиживались!
Однако в ответ на размахивание белой тряпицей стрельба со стороны добровольцев и впрямь прекратилась.
Встали, Жадов выпрямился во весь рост.
Тащ начдив!..
Не «тащ начдив», а за мной! Наших будем собирать!..
Добровольцы и красные бойцы сошлись посреди смертного поля. Винтовки закинуты за спины, в ход пошли носилки. Совсем юный офицерик с красно-чёрными погонами, где красовалась единственная звёздочка, чуть поколебавшись, протянул пакет бинтов немолодому уже красноармейцу, пытавшемуся помочь товарищу с простреленной ногой; чуть левее двое бойцов Жадова, молча и словно бы стесняясь, помогли женщине в косынке с красным крестом положить раненого добровольца на носилки.