Да он бы рад его заполучить. Только, по-моему, Гриць еще не одной голову вскружит, пока женится... ответила жена.
Пока на свою не наскочит... докончил хозяин.
И на свою не наскочит... повторила она и смолкла.
Старый Кривинюк добрый хозяин, и Настка работящая дивчина, в отца пошла. Пускай когда-нибудь и поженятся, коли она ему сужена, отозвался снова хозяин.
Да, хорошая дивчина... подтвердила как-то нехотя жена. У нее и сейчас разум, как у старухи. Хорошая, и смолкла.
Тем-то она для него и хорошая, ответил муж. Он из-за лошадей и голову готов потерять... а она будет за всем присматривать. Тем-то и хороша.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Иногда, после споров с родителями, Гриць сознавал, что они правы, но в то же время прав и он, особенно, когда, повинуясь своей натуре, он совершал «такое», что вызывало гнев обеих сторон, и тогда он уходил из дому и не возвращался до тех пор, пока не успокаивался сам и его хозяева.
И это повторялось нередко, а все из-за его странного характера: Гриць не терпел ни малейшего насилия над собой, был очень обидчив и выше всего ставил свободу. Если бы не соседская дочка, Кривинюкова Настка, с которой он дружил и делил все горести, не отцовские лошади, которых он больше всего на свете любил, не овцы, покорные, как дети, каждому звуку его голоса, что его еще тешило с мальчишеских лет, он давно бы уже бросил родителей и ушел куда глаза глядят. Его здесь будто на цепи держат, а некоторые говорят особенно один старый седоголовый цыган, который вот уже несколько лет подряд появляется в их селе по дороге из Венгрии, заходит к ним за милостыней и, отдыхая у них, рассказывает, что где-то, далеко от их гор и лесов, есть другой мир, другие люди. Гриць пошел бы туда, учился бы, стал бы большим паном и жил бы там, научившись прежде всего играть на скрипке.
Вот о чем раздумывал часто Гриць, особенно когда был еще подростком; он тащился, полный беспокойства, за овцами с места на место и получал от родителей нагоняи. Но теперь он уже парубок с усами, который, как говаривал, смеясь, отец, «до ума носом дотянулся» и, казалось, успокоился. Если мать, рассердившись на что-либо, обзовет его «бродягой» или еще хлеще «цыганом»... он только засмеется.
Разве у меня, мама, черные глаза и я черномазый, что вам цыганом кажусь? У меня глаза голубые, как небо, говорят дивчата, особенно Кривинюкова Настка, им я за это и мил, а вы, не видавши ни отца моего, ни матери, выдумываете еще каких-то цыган. Грех, мама!
И мать замолкает, улыбаясь... и становится опять доброй; она ведь душу отдала бы за своего Грицька, ведь чуть ли не все ей завидуют такой он красивый да разумный удался. И действительно, никто не способен на Гриця долго гневаться. Он всех «обвораживает», как уверяет его белолицая Настка.
Чем?
Может быть, как раз своей двойственной натурой, а скорее всего тем, что у него две души, которые время от времени, словно пробуждаясь, вступают в единоборство. Одна из них непостоянная, печальная, легкомысленная, пылкая, другая впечатлительная, гордая и одаренная. Тянет Гриця к добру, к красоте, к любви... а прежде всего к свободе, необъятной, безграничной, как крылатые леса на вершинах, как быстрые реки там, в долинах. Как та широкая Пуста, которую он, наслушавшись рассказов старого Андронати (так называл себя седоголовый цыган), порой даже во сне видел. «Хищником он родился, смутьяном», говорит Настка, которая любит его, как родного брата или даже еще сильней, и именно за то, что он такой. Она самый близкий его друг и в горе и
в радости. Она ему как бы успокоение приносит.
Чего ты такой хмурый, Гриць? спрашивает она иногда, увидев его серьезным, с недовольным лицом.
Тяжко на душе, отвечает он.
Так сыграй на свирели или на трембите. Для себя и для меня сыграй, Грицунь! искренне просит и прижимается к нему белолицая Настка. Никто в селе не играет, как ты, так славно, так доходчиво до сердца. И этими словами она словно переносит его в другой мир. И, чтобы доставить удовольствие ей, и заодно уж и себе, он начинает играть.
Только и счастья у него, говорит, что свирель, трембита и Настка.
И это правда. Никто на всех окрестных горах не играет так доходчиво, как он. Особенно на трембите, он точно святую молитву по вершинам разносит.
А летними вечерами никто так не поет, как Дончуков Грицько, когда, работая во дворе или возясь со скотиной, он затягивает одну за другой простые песни. И все они или очень печальные, или очень веселые, других он не любит.
В селе девушки так и льнут к нему, а он ни к одной. Разве что к синеглазой Настке, да и то, как говорит товарищам, «не всегда», а только когда она его опять «на путь истинный направит», заставит работать, не даст «шататься» тогда Гриць голубит ее, уверяет, что когда-нибудь посватает. А над всеми другими девушками, хоть и балагурит с ними, постоянно насмехается.
Вы, дивчата, говорит он Настуне, все глупые.
До поры до времени, Грицунь... до поры до времени... отвечает спокойно Настка. До поры до времени, может, мы и глупые, но когда наскочишь на такую, что вскружит тебе голову, а то еще, может, и привороту даст, тогда, гляди, чтобы не растерял ты весь свой великий разум!