У хозяина от удивления точно язык отняло. Он протянул было руку к голове хлопца, как раньше, но Гриць взглянул на него такими удивительно грустными и вместе с тем такими ясными глазами, что он только сплюнул и, пробормотав себе в усы какое-то ругательство, отошел от него.
Гриць улыбнулся, откинул со лба пышные волосы, шелком свисавшие после трепки, и принялся вновь за работу. «Отец опять свое, думал Гриць, а я свое». Парень хотел во что бы то ни стало раздобыть себе скрипку и научиться на ней играть, чтобы ему не было так скучно в одиночестве, не тянуло с одного места на другое, когда он, сидя верхом на лошади, пас в горах коров или овец; и вот это-то ему и не удалось. Но зато он сделает себе теперь свирель, и, когда заиграет на ней, все дивчата, пришедшие на танцы, окружат его и будут то плакать, то плясать. «Эй, гей! улыбнулся Гриць от столь заманчивой мысли. Эй! Гей! Что мне хозяин...»
Но хозяйка-мать, узнав, куда и зачем гонял он семь дней на самом лучшем коне, встретила его иначе: хоть она и очень его любила и в хорошем настроении бывала с ним ласкова, но, разгневавшись, что задумывала исполняла.
Бродяга! накинулась она на Гриця, когда тот вошел в хату, и, недолго думая, ударила его своей широкой ладонью по щеке.
Бродяга! кричала она, скорая на расправу. Ты думаешь, бог дал время на то, чтоб попусту на коне скакать? Попомнишь ты эту поездку, кричала она, собираясь еще раз ударить хлопца. Попомнишь! Но второй раз ей это не удалось. С хлопцем произошла такая перемена, что хозяйка сдержалась.
Словно ужаленный змеей, с видом надменного бояра, Гриць подскочил к ней вплотную и стиснул, точно клещами, ее руку.
Я не бродяга, проговорил он сдавленным от волнения и обиды голосом, я не бродяга. Я ваш сын. А если вы отпираетесь, уверяете, что я приемыш, так не позорьте меня. Хлеба вашего я даром не ем; как умею, отрабатываю. А если не работаю, сколько вам хотелось бы, оставьте меня в покое. Я уйду и не ворочусь Возьмите батрака на мое место, и вам лучше будет. Мне не всякая работа по нутру, потому не все и делаю. И не буду делать. Поняли? И запомните, я вам не батрак! То, что я съел у вас, я уже отработал. И, хлопнув с неописуемо высокомерным и гневным видом дверью, вышел.
Его жесты и голос были так повелительны и властны, что хозяйка смолкла и побледнела.
Тьфу! сплюнула она и перекрестилась. Что же это такое? Кто это у меня в хате? Приемыш, бояр или попович? Ишь, какое почтение матери оказал перед самым ее носом дверью, точно перед нехристем каким, хлопнул, он-де не «бродяга», его-де не «позорьте». Михайло, вы слышали? крикнула она в соседнюю комнату, откуда и без того уже высунулась высокая, пригнувшаяся в низких дверях фигура.
Да, слышу, ответил хозяин. Ну и что ж?
Что? вопила жена. Вы еще спрашиваете, что? Видите, какое он оказал уважение за вашу хлеб-соль.
Да не дразни ты его постоянно «бродягой» да «бродягой». Ты сама видишь, он уж таким уродился, на месте долго не усидит. Что же с ним поделаешь? Убить его за это я не убью.
Я его заставлю, кричала в ответ хозяйка.
Да нет, не заставишь. Я уж и без тебя пытался. Злом ничего путного не добьешься. Знай: теперь он опять несколько дней на глаза не покажется. Черт знает что у него за нрав да уж таков он есть.
Из «бродяжьего» роду, принялась опять за свое хозяйка.
Мы его отца-матери не знали... оправдывался муж (который, правду сказать, Гриця очень любил и всегда защищал его перед женой, хотя тайком и ругал за бродяжничество), мы нашли младенца у нашей хаты. Он, может, и панский ребенок этого мы не знаем. Попробуй только его словом задеть сразу вскипит, и потом его не скоро утихомиришь. Для меня Гриць не бродяга.
А я говорю, что он бродяжьего роду. Лежал в закопченных лохмотьях, хоть и был там узелок с червонцами.
Да уж в закопченных или нет, а теперь он наш. А коли уж наш, так не обижай его. Видишь, терпенья у него нет вовсе. Еще когда-нибудь, осердясь, бросит нас.
Хозяйка умолкла и пожала плечами. Это ей никогда не приходило в голову и потому слегка обескуражило.
Ну и наговорили! бросила она уже почему-то примирительно, словно больше не хотела и упоминать о «бродяге». Теперь «бросит» когда мы его воспитали и он чуть до потолка головой не достает?
Именно теперь. Теперь он где угодно на работу наймется, а раньше мал был.
Э, да что там! перебила его сухо жена. Надо вам знать, Михайло, он как-то мне сказал, что отдал шить себе новый узорчатый кожушок. Он уж с этой поры начинает дивчатам голову кружить.
Разве я это ему запрещаю? ответил хозяин. Красивый, молодой, вот и кружит.
Он уже чуть ли не на каждые танцы ходит.
И пусть себе. Кто молод, тот и гуляет.
А коль он завтра скажет вам, что хочет жениться? Вокруг него дивчата роем вьются... Тогда что вы поделаете?
Не дозволю и земли ему не дам. Ему еще не время жениться... пусть еще при нас похозяйничает, чтобы знал я... кому землю когда-нибудь передам...
Как бы не так... очень он вас послушает! бросила жена. Я уже не раз замечала его с Настуней Кривинюковой. За другими волочится, а к ней прямо льнет.
Хозяин усмехнулся.
Я уж давно это знаю. Сам отец ее мне говорил.