Да, это танк устаревшей марки, уточнил подполковник. Теперь такие не выпускают.
Мы обстреливали танк из миномёта, но бесполезно, сообщил капитан, слишком много брони сверху.
Командир полка отошёл от перископа и подозвал меня поближе:
Старшина, вся надежда на тебя, произнёс он, положив мне руку на плечо, и с озабоченностью добавил:
Только будь аккуратнее, не нарвись на мины. Даю тебе в помощники вот этих двух балбесов, показал он на Гришку и Саньку. Ваша задача уничтожить пулемётчиков под танком. Там их двое или трое.
Нас проводили в расположение хозвзвода батальона, чтобы снарядить в путь. Всё лишнее из карманов и вещмешок пришлось оставить у старшины. Он выдал нам по пятнистому масхалату, по противотанковой гранате, по плитке шоколада и по фляжке с водкой. Пить водку для храбрости снайперам запрещалось, её выдавали на случай ранения, как обезболивающее и дезинфицирующее средство.
После этого, перебежками, мы спустились к ручью и спрятались за его глинистый берег. Немцы усилили стрельбу, возможно, заметили нас. Оказавшись в мелководье, чтобы не промочить сапоги, я поднялся на камень, пригнувшись от пуль. Мои зубы отбивали дробь, хотя я не озяб. Ребята, потянулись за фляжками с водкой, и спросили у меня разрешения сделать по три глоточка. Я кивнул головой в знак согласия, боясь, что отвечу им дрожащим голосом, и они уличат меня в трусости. С жадностью я отхлебнул из своей фляжки крупный глоток, отчего поперхнулся. Ребята тоже выпили, но спокойно, будто воду. Меня всего передёрнуло, до того противная была водка. Гриша заметил мою гримасу.
Ты чего, Коля, никогда водку не пил? спросил он.
Пробовал, но та, какую пробовал, была помягче.
Конечно, на фронт хорошую водку не пришлют, высказал своё мнение Саня. Солдата всё равно убьют, так зачем добро переводить.
Выпив понемножку, мы дополнили фляжки из ручья, чтобы нас не обвинили в нарушении приказа. Фляжки снова стали полные. Меня подташнивало, и я закусил кусочком шоколада. Жар разливался по всему телу, дрожь пропала. Я вспомнил о маскировке, нарвал торчащие
настроили меня на заученные действия. Быстро прицелившись, я плавно нажал на спусковой крючок винтовки. Раздался выстрел, и пулемёт замолк. В прицел вновь заметил другое лицо, видимо, к пулемёту приблизился второй пулемётчик, и его тоже сразила моя пуля. Где-то на левом фланге прогремел одиночный выстрел. «Это, наверное, Гриша действует» подумал я, и стал прислушиваться к правому флангу, но в этот момент вой снарядов и взрывы на немецкой стороне, всё заглушили. Наша артиллерия начала артобстрел. Некоторые снаряды взрывались, не долетая до немцев. Я испугался, как бы в меня не угодили, и пополз назад, надеясь спрятаться в той воронке, которую видел. Однако случайно наткнулся на старую воронку, заросшую высоким бурьяном. В фильмах кинохроники, обычно наши солдаты бегут в атаку с криками «УРА». Оглянувшись назад, я вдруг близко увидел красноармейцев, в касках, неторопливо и молча идущих в сторону противника. Их было очень много. Шли они с винтовками наперевес. По их шаткой походке, как они спотыкались, я понял, что бойцы были пьяные. «Неужели, с двухсот граммов фронтовых, их так развезло? подумал я. Пожалуй, они примут меня за Фрица и пристрелят». Решение пришло быстро. Я нарвал пучок травы, забрался в высокий бурьян на дне воронки и кинул на спину эту траву для маскировки. Затем, не шевелясь, стал ждать, будь что будет. К моему счастью, солдаты прошли мимо. Меня не заметили. Потом я смотрел им в след и на фланги, пытаясь увидеть Гришу и Саню. Что дальше делать, куда идти, командир полка об этом ничего не сказал. Из рассказов Пчелинцева моего наставника в снайперской школе, мне был известен случай, когда снайпер заблудился, отстал от своего подразделения, и его расстреляли за дезертирство. Чтоб этого не случилось, я пошёл вперёд догонять атакующих. По пути спохватился и снял масхалат, оставаясь в шинели, чтоб быть похожим на красноармейца. Иначе тоже могут не понять, кто я такой. Впереди большой стрельбы не было, немцы сдавались в плен. Наши солдаты вытаскивали перепуганных Фрицев из окопов за шиворот, и пинками загоняли в строй. Многие из них и в шеренге продолжали стоять с поднятыми руками.
Приблизившись к окопам, я наткнулся на лежавшего немецкого солдата, который жалобно стонал. Вблизи он выглядел обычным парнем. И те пулемётчики, которых я застрелил, наверное, были тоже обычными людьми. Я понимал, что мне придётся убивать врагов, когда рвался на войну, и теперь, увидев раненого немецкого солдата, почувствовал весь ужас войны. Мысль о том, что немцы такие же люди, до этого случая, как-то не приходила мне в голову. Я их всех считал преступниками. Солдат очень страдал, но никто не оказывал ему помощь. Я спросил его по-немецки, куда он ранен. «В грудь», ответил он, и я увидел в его глазах мольбу о помощи. Мне вдруг стало очень жалко этого молодого парнишку, никто не обращал на раненого внимания, и мне захотелось ему помочь. Немецкий солдат истекал кровью, гимнастёрка уже была багровой, и я сам не понял, как испачкал руки в его крови.