Усевшись на скамейке, я вынул записную книжку, написал заглавие: «Восход солнца в июне: наблюдение и впечатления» и поспешил отметить, что около трех часов заметен слабый свет, и по мере того, как проходит время, он становится сильнее.
Мне самому это показалось мелкой водицей, но еще недавно я читал повесть реалистического направления, которую очень хвалили за правдивость изложения. На подобное описание есть спрос у известного класса читателей. Я также занес заметку, что голуби и вороны, по-видимому, раньше других детей матери-природы приветствуют наступающий день, и что желающие послушать ворона во всей красоте его голоса должны подняться нарочно для этого за четверть часа до восхода солнца. Больше мне о нем не пришло ничего в голову в эту минуту. Что касается впечатлений, я ровно никаких не ощущал.
Я закурил трубку и стал ждать появления солнца. Небо передо мной окрасилось в бледно-алый цвет, переходивший с каждой минутой в более яркий оттенок. Я уверял, что всякий, кому не приходилось производить такие наблюдения, считал бы, что следует сосредоточить свое внимание на этой части горизонта. Я так и сделал; но солнце не появлялось. Я раскурил еще трубочку. Небо передо мной пылало. Я
набросал несколько строк, сравнивая мелкие облачка с невестой, вспыхивающей ярким румянцем, видя жениха
Это было очень красиво, если бы скоро облачка не окрасились в зеленый цвет а разве красива зеленеющая невеста. Потом облака сделались желтого цвета, и уж это окончательно обескуражило меня. Однако я еще подождал. Небо передо мной с каждым мгновением бледнело.
Я начал бояться, уже не случилось ли чего с солнцем. Если б я не был достаточно сведущ в астрономии, я подумал бы, что оно передумало и ушло обратно к себе. Я поднялся, чтоб взглянуть, в чем дело, и оказалось, что солнце давным-давно встало и горело позади меня. Как рассудить, чья тут была вина. Я положил трубку в карман и направился к входной двери. Корова продолжала стоять на своем месте; она, очевидно, обрадовалась, увидав меня, потому что замычала благим матом.
До меня донесся свист.
Свистел мальчик-работник.
Я окликнул его; он перелез через забор и направился ко мне.
Проходя мимо коровы, он кивнул ей и сказал:
Доброго утра!
Ты знаешь эту корову? спросил я.
Как сказать? В родстве мы с ней не в родстве, а по делу встречаемся.
Что-то в этом мальчике меня раздражало. Он не казался мне настоящим работником, сыном крестьянина.
Но я не стал дальше раздумывать об этом, а спросил:
Чья это корова?
Он уставился на меня.
Я хочу знать, кто ее хозяин, допрашивал я, чтобы отвести ее к нему.
Простите, да где же вы живете? спросил мальчик. Я начинал сердиться.
Где? Конечно, в этом коттедже. Не пришел же я издалека, чтоб слушать эту корову. Не болтай попусту. Я спрашиваю, чья корова?
Да ваша собственная.
Теперь пришла моя очередь опешить.
Да у меня нет коровы, ответил я.
Нет есть, вы ее купили.
Да когда же? воскликнул я.
Да ваша барышня заходила к нам во вторник Только такая сердитая Так и сыпет словами. Не даст слова выговорить.
Я начал соображать. Очевидно, Робина приобрела корову. Я спросил:
А на каких условиях?
То есть, как это?
А барышня справилась о цене?
Она о пустяках не стала разговаривать
Ну, сказала, по крайней мере, зачем ей корова
Да, дала понять, что хочет иметь свое молоко.
Я удивился предусмотрительности Робины.
И это есть та самая корова?
Я пригнал ее вчера вечером. Стучаться не стал; да, признаться сказать, никого не было в доме.
Чего она ревет?
Полагаю думаю, что просит, чтоб ее подоили.
Она орет с половины третьего, ведь не станут же ее доить ночью?
И я того мнения, что корова вообще глупое животное, заключил мальчик.
Этот мальчик производил на меня какое-то гипнотизирующее влияние. Все окружающее как-то сразу получило в моих глазах другую окраску, чем прежде. Присутствие коровы показалось мне нелепостью: вместо нее у калитки следовало стоять крестьянину с молоком. Я нашел, что лес страшно запущен: нигде ни одной дощечки с надписями «По траве не ходить!» и «Не курить!». И хоть бы одна скамейка. Коттедж попал сюда, очевидно, случайно. Где же улица? Птицы все выпущены из клеток. Одним словом, все вверх дном.
Ты в самом деле работник с фермы? спросил я мальчика.
А то как же! Или вы меня за переряженного артиста принимаете?
Я, действительно, предполагал нечто подобное.
Как тебя зовут? спросил я.
Энери Опкинс (вместо Генри Гопкинс, не выговаривая «г»).
Откуда ты родом?
Из Камден-Тана (вместо Тоуна).
Хорошее начало жизни на лоне природы! Где могло находиться то место, откуда Генри Гопкинс был родом? Он в рай внес бы с собой атмосферу городского предместья.
Хочешь получить шиллинг? спросил я.
Предпочел бы заработать его.
Брось свое городское наречие и заговори по-беркширски. Я дам тебе, когда выучишься, полсоверена. Выговаривай букву г.
А вы уверены, что это будет по-беркширски? спросил он. Очевидно, какая-то подозрительность у него врожденная черта.
Может быть и не на совсем чистом беркширском наречии, согласился я, добавив: Это в литературе такой язык называют «наречием». И на двенадцать миль вокруг его понимают. Он должен возбуждать чувство сельской простоты. Как-никак, это не язык лондонского предместья, на котором ты объясняешься.