Знамо дело, согласилась Фекла. Он один на весь приход. Поехал со сбором, так люди последнее отдают: кто яичек, кто маслица, кто сметанки.
Ты тоже сдуру последний стакан масла отдала, с раздражением сказал Трофим, лучше бы ребят накормила.
Без того нельзя: батюшка миром живет. А ты, Фекла осуждающе посмотрела на мужа, ты все в ссору с отцом Павлом лезешь. Нехорошо! Сходил бы лучше, попросил у него взаймы мучки пудик.
Держи карман шире, Трофим усмехнулся. Все люди братья, люблю с них брать я. А где видано, чтобы поп людям давал?
Тять, сказал Пантушка, сегодня мы читали стихотворение про жадного епископа. Пантушка пересказал содержание стихотворения, вызвав одобрение отца и страшное удивление матери.
Я больше на власть надеюсь, произнес Трофим, она поможет. В хлебородных губерниях продовольствие для голодающих собирают, пожертвования деньгами. Говорят, Ленин с Америкой разговаривает, просит продать зерна. Может, и продаст Америка?
Ой, дай-то, господи! А то ведь до чего дошло: лебеду едим.
Это еще ничего. В Поволжье, говорят, умирают с голоду, людей едят.
Ой, господи! Страх-то какой!
На обед Трофим опять отвесил каждому по ломтю хлеба, Фекла поставила чугунок вареной картошки.
Пантушка ел и не мог наесться. Живот раздувался, под ложечкой больно давило, а сытости не чувствовалось. Он ел и думал о попе, о пельменях, о настоящем хлебе, который привезут из далекой, неведомой Америки.
Весенней ночью
В церковной ограде появилась высокая фигура отца Павла. Он постучал в окно сторожки.
Спустя несколько минут звякнул железный засов, первая дверь церкви приоткрылась и, как пасть чудовища, проглотила священника, лавочника Тимофея и Степку.
Благослови, батюшка, ласково пропел Тимофей.
Тот отмахнулся.
В другой раз. Сейчас не до того... Отпирай, Степан! Чего долго копаешься?
Степка с трудом повернул ключ в большом висячем замке, открыл дверь, ведущую внутрь храма.
При слабом колеблющемся пламени свечки огромная церковь была похожа на высокую пещеру. Выступали из темноты иконы, блестя золотом и серебром; казалось, ожившие строгие лики святых осуждающе смотрят на людей, осмелившихся нарушить ночной покой. Высоко,
под самым куполом, вспорхнули голуби, захлопали крыльями. Со свистом упало и со звоном разбилось о каменный пол стекло. Тимофей и Степка вздрогнули, а отец Павел невозмутимо пробасил:
Сколько раз говорил я тебе, Степан, чтобы разорил гнезда под куполом. Гадят на пол.
Никак не залезешь туда, оправдывался Степка. Разве из ружья их перестрелять?
Из ружья!.. В церкви-то?..
Когда вошли в алтарь, отец Павел взял серебряный крест, поднял его перед Тимофеем и Степкой.
Клянитесь на кресте, что сохраните в тайне наши деяния и словеса, кои изреку я вам.
Клянусь! прошептал Тимофей.
Степка молчал.
А ты?
И я клянусь, проговорил Степка, тряся лохматой бородой.
Клянитесь же, что уста ваши не разверзнутся даже при пытках каленым железом, огнем, петлей.
Тимофей и Степка повторили слова клятвы.
Клянитесь же, что сердца ваши не поддадутся соблазну богатства.
Отец Павел говорил о муках, которые ожидают клятвопреступников.
Целуйте крест!
И священник поднес холодный крест к губам сначала Тимофею, потом Степке, затем заговорил вполголоса:
Ленин распорядился изъять из церквей драгоценности и отдать их Америке за хлеб. В любой день к нам могут приехать комиссары. Верующие не захотят отдать украшение храмов божьих. И мы будем виноваты перед прихожанами, если позволим увезти драгоценности. Мой долг священника, а твой, Тимофей, церковного старосты быть верными храму. Ты, Степан, церковный сторож, тоже служишь верующим. Мы должны скрыть от Советской власти самое ценное, а что подешевле придется отдать. Помните, что нас строго покарают, если мы не сохраним все в тайне. Поняли?
Поняли.
Как не понять!
Ну, приступим с благословения господа-бога.
Отец Павел размашисто перекрестился, достал заранее приготовленные мешок и толстую конторскую книгу, раскрыл ее и прочитал:
Чаша-дароносица, серебряная, золоченая, с драгоценными каменьями, подарена купцом Сарафанниковым. Давай ее, староста!
Тимофей откинул парчовое покрывало, открыл дверки ларца, вынул три чаши.
Вот эту в мешок, сказал отец Павел и сделал карандашиком пометку в книге.
За чашей пошли в мешок большой серебряный крест с золотой цепью, золотые ложки для причастия, драгоценные сосуды для приготовления «крови и тела Христа». «Кровью Христовой» называлось церковное виноградное вино, стоявшее в алтаре в огромных бутылях, а «тело господне» пекли из пшеничной муки.
Покончив с укладкой в мешок золотой и серебряной церковной утвари, отец Павел молча вышел из алтаря, кивнул на большую икону.
Придется начать с богородицы.
Степка приставил к иконостасу лестницу, залез, открыл стеклянную крышку иконы, обернулся на попа, ожидая приказаний.
Скидай оклад! скомандовал священник, и густой бас его гулко раскатился по церкви.
Степка подковырнул листовое серебро, оно легко отстало вместе с маленькими гвоздиками.
Как же, батюшка, произнес Тимофей, тяжело дыша. Заметно будет, что оклад снят.
А мы фольгой серебро-то заменим. В описи не указано, что оклад из листового серебра.