Пораженный недугом- трудом , понятно, звался трудным . Переяславльский летописец повествует, например, как пришли на Русь половцы, и князь Владимир, быв «при немощи», сказал своему сыну: «Се азъ труденъ... поиди противъ сыроядець сихъ». Автор «Слова о полку Игореве» взволнованно вопрошает: не начать ли старыми словами трудные повести о походе Игоря? Здесь эпитет трудные означает «скорбные, печальные». Прилагательное трудный как «больной» долго сохранялось в письменной и устной речи. В «Житии протопопа Аввакума» о роженице, которая занемогла, написано: «гораздо трудна, трясется вся». Подозреваем связь с трудом «болезнью» прилагательного трудный и в такой фразе Петра Первого: «Я половину уже лечебных трудных дней препровадил и так лекарство сил(ь)но, что обезсилел как младенец» [87]. В былине о Госте Терентьище о молодой жене рассказывается:
Она с вечера трудна-больна,
Со полуночи недужна вся...
[88]
В песеннике 1780 г.:
...лежит моя надежа труден-болен,
Труден-болен мил надежа мой в постеле
[89]
.
В записи 1790 г.:
Перва пришла грамотка,
Нерадостна весточка:
Лежит родна матушка
Трудным-то труднешенька
[90]
.
Вероятно, со свойством слова трудный означать не вообще заболевание, а именно тяжкий недуг связано 9 этих случаях характерное для народной песни употребление синонимов (труден- болен , трудна- больна ) или уменьшительной формы (трудным-то труднешенька ).
В литературном языке XIX в. слово труд в значении «болезнь» относили к словам церковным (Слов. 1847). Конечно, к этому времени оно осталось только в церковных книгах, но в более раннюю эпоху в значении и «работа» и «болезнь» воспринималось не как церковное, а было исконным достоянием и устной народной речи, представляя собой лексический элемент общеславянского наследия. На это, кроме пережитков в восточнославянских говорах, указывают и такие факты, как, скажем, именование трудним больного в украинском языке и сходным образом беременных женщин в языках болгарском ( трудна жена) и сербохорватском ( трудна жена). В последнем и трудови «родовые боли». В начале прошлого века в словаре русского литературного языка слово трудный , помимо толкования «неудобоисполнимый, не легко совершаемый; с трудом производимый, понимаемый, постигаемый», сопровождалось и другим: «Очень болен. В сем смысле употребляется усеченно. Он очень труден , т.е. очень слаб, отчаян в болезни » (Слов. Акад. 1822). И в середине прошлого века второе значение было обыкновенным: трудный «очень больной» (Слов. 1847). Да, собственно, и теперь, хотя и с ограничительными пометами «устар<елое>» и «разг<оворное>», слово трудный еще отмечают как относимое к больному, который находится в тяжелом, опасном положении (Слов. Акад., XV, 1963).
Когда понятия «болезнь» и «скорбь» при наличии своих, особых обозначений объединялись еще названием труд , вполне нормальным оказалось называние болезни, страдания скорбью , а больного, страждущего скорбным . Словоупотребление подобного рода, наряду с таким, которое свойственно и современному русскому языку, по данным древних памятников, идет от истоков русской письменности, что и неудивительно: скорбь (в древнерусском скърбь, скъръбь, скьрбь и другие варианты) из общеславянского лексического фонда. Пример из Остромирова евангелия: когда женщина рожает, испытывает страдание, а когда родит дитя, «не помьнить скъръби за радость» (за радостью, по причине радости. С. К.), так как родился человек в мир. В тексте конца XVI в. (Срезн. Матер.), где излагаются условия службы священника в церкви, говорится о скорби «болезни»: «Вечерню, заутреню к часы пети по вся дни, оприче того, коль скорбь или отъездка придет» служить все дни, за исключением тех, когда болезнь или отъезд случится. Для деловой письменности XVII в. такое словоупотребление является обычным. Приведем характерный пример: «Служил я холоп твои пре[ж]ним государем и тебе государю тритцат(ь) пят(ь) лет и ныне государь оскорбел и устарел... пожалуй мен[я] холопа своего за мою скорбь и за старость вел[икую] быт(ь) в своей царьскои светлости в Мастерской полате на мое место сынишку моему Елизарке в ст[оро]жех и вели государь меня холопа своего за мою ско[рбь] и за старость отпустит(ь)» (Ф. 396, оп. 1, ч. 3, 2593, л. 11 об.). А в 1700 г. в Землянске некий Федька Далматов обвинял свою невестку в том, что она свекрови давала «в пойле» пить ужовой выползки, то есть змеиной кожи, из которой уж выполз, «чтоб ана от того тасковала и умерла а заловки своей Мар(ь)и травы давала чтоб ана от той травы сохла и ныне государь женишка моя и дочеришка животом съкорбят и кончаютца смертью» (Прик. стлб. 2346, л. 1).
Привычными были подобные случаи и в народно-разговорном языке XVII в. Вот примеры из писем-грамоток: «У сына моево Ива[на] девачка мален(ь)кая зело скорбна»; «Моему акаянству господь бог терпит з женишкою и с робятки в печалех своих и в скорбе еле жив» (Источн. XVIIнач. XVIII в., 20, 165166). «А что государь изволил ты ко мне писат(ь) про литавры и я за скорбью своею по се число и не делол а как господь даст милость свою мне от скорби излутчать и литавры конечно велю зделать»; «Я в Нижнем в скорби своей лежу шестую неделю чут(ь) жив» (Пам. XVII ст., 61, 96). «Не стало сего ж числа... княгини Федос(ь)и Алексеевны, а скорбь государь ей была от родов» (Прик. стлб. 640, л. 15 об.).