Из начертаний, приведенных
выше, где показаны рубежи, видно, что грани именовались также сохами или куцерами . Насекая на деревьях грани, сохи или куцеры, люди могли, сбиваясь, с размаху одну черту знамени пересекать другой. Получались грани иного вида. Употребление их со временем стало также обычным. Начертания их тоже встречаются в старых текстах. Вот примеры из рукописей конца XVI в.: «знамя гран(ь) да два тны X» (тны не отличить от рубежей. С. К.), «знамя соха в сохе грань под сохою два рубежи »; «знамя грань наверху куцерь
» (ГКЭ, 3/446, Л. 5, 22, 23).
Границы , видимо, являлись знаменами того же вида, что и знакомые нам грани . «А завод той земле, писалось в одной из грамот XV в. от Коркорова поля по сосновую границу отчины их (владельцев, продавших землю монастырю. С. К.) от сосновой граници по ручеек по межник» [66]. Граничить значило тогда «насекать границы»: «Наши царского величества межевые судьи... той спорной земли досматривать и граничить учнут со свидетел(ь)ством старожилов» писал царь Алексей Михайлович шведскому королю в связи с намечавшимся «разводом» установлением черты между некоторыми русскими и шведскими владениями [67]. Заметим, кроме граничить , говорили еще назначивать , то есть «наносить знаки»: «на иве грань, а та грань... высечена мала, не так, как писцы (межевщики. С. К.) на деревьях грани назначивают» [68].
Непрерывная линия рубленых или резаных рубежей, граней или границ воспринималась как сплошной рубеж, грань или граница. На этой основе и складывалась новая семантика, для слов рубеж и граница характерная и сегодня, а для слова грань возможная в не столь далекую пору. То, что названия этих знамен, а не иных рубленых и резаных знаков превратились в названия пограничной линии, территориального предела, легко объясняется тем, что именно эти знамена были наиболее простыми и поэтому наиболее распространенными. Все другие знаки были более сложными. Слова, родившиеся как верные спутники, в течение последних двух столетий несколько разошлись в значениях и в некоторых из них перестали быть спутниками. Характерно, например, что пределы государства рубежи или границы не называют, однако, гранями , что еще два века назад вовсе не исключалось. Так, в одном из «хождений» XVII в. о границе между Персией и Турцией читаем: «тут грань шахове земли от турсково» и далее: «тут была грань индейская от шаха» [69]. Воссоздавая в «Борисе Годунове» речевой колорит минувшей эпохи, Пушкин включает это слово в реплику Годунова:
Послушай, князь: взять меры сей же час;
Чтоб от Литвы Россия оградилась
Заставами: чтоб ни одна душа
Не перешла за эту грань...
На Юге, в заокских местах воспоминания о рубежах и гранях помещичьих владений держались очень долго. Еще в прошлом столетии там межа , рубеж и грань осознавались как синонимы, о чем узнаем у писателей уроженцев этого края Лескова, Эртеля, Бунина. Народное понимание названных слов отозвалось в таком диалоге: [Леонтий:] «Выскочила было лисица, да скатилась в овраги и сразу понорилась, ушла в свое нырище, не стали мы на нее и время терять. Потом подозрил я русака, хлопнул арапельником заложились за ним Стрелка с Заирой по грани, сладились...
По грани? Это по рубежу, значит?
По меже, по рубежу...» (Бунин, Ловчий).
А вот у Лескова и Эртеля: «Она [Настя] перешла живой мостик в ярочке и пошла рубежом по яровому клину» (Лесков, Житие одной бабы); [Кумовья] «...отправились исследовать мансуровские владения. Мальчик указывал им грани» (Эртель, Смена).
«Долголетие» в южновеликорусской области слов рубеж и грань , наделенных подобным значением, полагаем, было в конечном счете отдаленным образом обусловлено ее исторической судьбой. В течение столетий она являлась важнейшим форпостом нашей родины. Значительная часть ее населения была военно-служилой несла охрану порубежной черты, полевую дозорную службу, наблюдала за передвижением татар и иных «воинских людей», вторгавшихся в Россию. В этих условиях названия, прямо связанные с порубежной службой, в том числе рубеж и грань (синоним граница был менее употребителен), являлись особенно значимыми, существенными, можно сказать, «не сходили с языка». Но дело не только в этом и, пожалуй, не столько в этом. С XVII в. черноземный Юг становится житницей России. Борьба за ее плодородные земли в среде крепостников, а также между крепостниками и
прочим населением приобретает ожесточенный характер. Бесконечные разделы и переделы, обмен и продажа земельных угодий и нередко насильственный захват сопровождались самым тщательным, до мелочей, размежеванием, ревнивым установлением новых и подновлением старых рубежей и граней. Все это благоприятствовало активному и длительному существованию названий рубеж и грань как обозначений межевых примет в южновеликорусской области.
В литературном языке подобный смысл они утратили ранее. В начале XIX в. в словаре литературного языка грань еще объяснялась как «знак, показывающий межи земли, леса, владения; также знаки, на межевых столбах зарубленные» (Слов,, Акад. 1806), а первоначальное значение слова рубеж уже не отмечалось. Современные словари литературного языка подобных значений не указывают. На первый взгляд и в наши дни в современном литературном обиходе старые спутники рубеж и грань остаются по-прежнему спутниками. Но это первое впечатление не совсем верное. Общее в их смысловом содержании стало менее значительным (скажем, границу государства гранью не называют), зато отдельное, особенное более заметным. Понятно, грани плоскости мы здесь не касаемся, а говорим лишь о линейной грани . Возможности употребления слова грань в смысле «линия раздела» за последние три столетия несколько расширились. Например, сегодня гранью назовут и горизонт. Тождественное значение подозреваем в таком случае: