Бог милостив!.. Он почему-то не захотел превратить нас в пепел!..
Значит, мы не совсем пропащие! ответил тот.
При вспышке очередной близкой молнии Сарматов успел засечь в глубине «зеленки» ствол какого-то поваленного дерева. Осторожно, стараясь не спотыкаться в темноте, бойцы быстро добрались до него и укрылись под его широченным в три обхвата комлем.
Утро вечера мудренее, мужики, всем отбой, а я вас покараулю! сказал Сарматов, пристегивая американца к толстой ветке дерева.
Бурлак и Алан привычно привалились спинами друг к другу и мгновенно заснули, а Сарматов, опершись на автомат, пристально смотрел сквозь ливневые потоки на горящий неподалеку старый дуб... И постепенно, сквозь вспышки молний, сквозь мрак афганской ливневой ночи, возникла перед ним залитая солнечным светом комната и женщина с распущенными по плечам русыми локонами.
Что бы ни случилось с нами, помни, мы одной крови!.. шептала она, склонясь над ним. И он видел, как в ее прекрасных глазах стояли еще невыплаканные слезы скорой разлуки.
Я буду помнить об этом всегда, пока жив, клялся он, глядя в ее грустное лицо.
Когда?
Тогда, в сельве...
Опять ты за свое?
Может, все-таки расскажешь, как вы сумели. Дело прошлое... Все тропы в сельве были заминированы, не подобрались же вы в аквалангах по кишащей кайманами реке?!
Не переоценивай наши скромные возможности, полковник! усмехнулся Сарматов.
Убежден, там сработал ты, Сармат! продолжал упорствовать американец. Я теперь, где хочешь, узнаю твой почерк!
А я вот не убежден! перебил его Сарматов. Все-то тебе нужно знать зачем, полковник?!
Как говорят некоторые, считающие себя остроумными люди: «Если изнасилование неизбежно, надо хотя бы расслабиться и получить удовольствие», ухмыльнулся тот. Пользуясь вынужденным путешествием, пытаюсь составить психологический портрет своего постоянного противника.
Ну и как? Есть успехи?
Не скажу, что очень большие... У тебя в башке дьявольская мешанина из идеализма, романтизма, религиозности, атеизма и еще чего-то непонятного, а потому притягивающего... Мистицизм какой-то, что ли?..
Тот, кто послал меня за тобой, обратил внимание: там, где я, там и ты, полковник! обернувшись, заметил Сарматов. Может, говорит, это твоя судьба за тобой по белу свету рыщет, Сармат?..
А почему не наоборот?.. заинтересовавшись этой мыслью, спросил американец.
Может, и наоборот. Судьба она что кошка драная! Схватишь за хвост в руках лишь шерсть остается! Давай спи, дорогой сэр, неизвестно, какой финт она завтра выкинет!
пришли предрассветные сумерки. Сарматов с сожалением посмотрел на спящих Алана и Бурлака, прикорнувшего рядом с ними американца. Чтобы оттянуть время подъема, он начал заворачивать штанину, хмуро глядя на распухшее от укуса колено. От этого занятия его оторвало шумное хлопанье крыльев и рассерженное щелканье клюва севшей напротив совы.
Подъем, мужики! скомандовал он и показал на птицу вскочившим Бурлаку и Алану. Хозяйка требует освободить хату...
Алан потянулся к сове, но та, еще сильнее захлопала крыльями и возмущенно вереща, сорвалась с ветки и села на ствол прямо над американцем. Тот открыл глаза и резко, бросив в стороны руки, вскрикнул, затем с недоумением посмотрел на наручники, приковавшие его к ветке дерева.
Дьявол! выдохнул он. Приснилось, что дома...
Сочувствую, полковник! отозвался Сарматов.
Иди ты в задницу! огрызнулся американец и начал к чему-то внимательно прислушиваться. Милях в двадцати отсюда идет бой! уверенно произнес он и показал рукой на запад.
Гром это, неуверенно возразил Сармат.
Такого грома я во вьетнамских джунглях во как наслушался! ответил американец, чиркая ребром ладони по горлу.
Прорвавшиеся сквозь кроны деревьев снопы солнечных лучей подчеркивали мрачный сумрак «зеленки» и ее непроходимую глухомань. Идти становилось все труднее и труднее, порой даже приходилось прорубать проходы в сплошной стене зарослей при помощи ножей. Местами башмаки погружались в зловонную жижу, и группа меняла направление движения и возвращалась назад, ориентируясь по звукам далекой артиллерийской канонады. Солнце тем временем поднималось все выше, усиливалось испарение и люди все чаще и чаще останавливались, чтобы отдышаться.
Блин, в гробу я видал такую баню! проворчал Бурлак. Что ни говорите, в чукотский мороз легче дыш-ш-ш-ш... вздохнул он и замер на полуслове, чтобы через миг прошептать ставшими непослушными, будто жестяными губами: П-п-полковник, с-сто-ять, б-б-блин!
На уровне головы Сарматова, нацелившись прямо ему в висок ядовитым жалом, распустив капюшон, свисала с поросшего мхом ствола дерева шипящая матерая кобра. Нож, брошенный Бурлаком, сверкнул в нескольких сантиметрах от головы американца и пришпилил змею к стволу дерева. Шумно выдохнув, Бурлак опустился на траву.
Неплохо! как ни в чем не бывало, сказал Сарматов, прикидывая расстояние от себя до змеи. Запросто можешь в цирке с этим номером выступать.
Бледный как полотно американец пожал широченную ладонь Бурлака и восхищенно протараторил: