И вызолоченный солнцем асфальт внизу, в двадцати метрах под балконом, показался вдруг самой настоящей, убедительной перспективой.
Это не награда, Лью, это большая забота, улыбается Саймон, а моя самая большая награда это ты.
Это большая забота золотая карта эксперта. Это сотни проектов в год, по которым нужно сделать заключение, перепроверить его дважды и трижды, перечитать, усомниться, перечитать ещё раз, отложить, преодолевая сомнения, и всё же принять решение. И так каждый из сотен раз. От того, что ты напишешь в сухой электронной форме, зависит, какой станет наука через несколько лет. Или через десятки. Или ещё дальше мы не знаем, куда простираются последствия наших решений...
На веранде санатория никого больше нет, кроме немолодой пары, и они могут вести себя как в юности, не оглядываясь на других. Могут просидеть здесь до рассвета, глядя, как в гуще веток громадного тополя прорастёт заря и солнце перельётся через край горизонта. На рассвете начнётся ещё одни счастливый день жизни, особенно счастливый оттого, что жизнь у них одна, общая. В старости, когда метания, сомнения, грозы и неурядицы бурного прошлого давно позади, конфликты и неразрешимые вопросы остаются только для разума чувства спокойны и постоянны, ибо на них опирается мир. Поэтому эксперт с мировым именем оставляет нелёгкие решения на будущее, пусть оно и начнётся через два дня, а сейчас не ждёт никаких тревог, потому что рядом его самая большая награда.
Кто-то всё-таки помешал прётся через мокрые от росы кусты сирени, чертыхаясь и стряхивая на себя ещё больше воды. Саймон поднимается из кресла, зажигает под потолком веранды фонарь:
Кто там? Вам помочь?
Когда я уже вышел, так мне уже поздно помогать, отвечают из кустов. Вы спросите, почему? Я вам отвечу:
потому что я уже мокрый, Сёма!
Лью вскакивает, роняет плетёное кресло, зажимает обеими ладонями рот, задавливая крик. Саймон стоит как парализованный, глядя на выходящего на дорожку человека. Маленький, толстенький человек с ранними залысинами и мясистым носом идёт прямо на веранду, оставляя на ковролине влажные следы. Он и в самом деле мокрый с ног до головы, но это не делает его смешным и нелепым. Саймону страшно.
Что... что это за розыгрыш?! Что вы себе... позволяете? хрипит Саймон, хватаясь за столик. Лью всё так же прижимает руки к лицу, и глаза у неё громадные и круглые от ужаса.
Если вы считаете, что мне до розыгрышей, так нет, замечает пришедший. Вы скучный человек, Сёма, но я вынужден с вами говорить, потому что если искать другого времени, так его тоже нет! Здравствуй, Льюис, он протягивает свою маленькую руку женщине, а она в ужасе мотает головой и по-прежнему не издаёт ни звука.
Ты меня обижаешь, Льюис, грустно говорит гость, а разве я тебя чем-то обидел? Я с тобой был таким хорошим человеком, что даже вспоминать смешно. Только если ты думаешь, что я пришёл тебя обидеть, так нет я пришёл к нему. Сядьте, Сёма, мне неудобно смотреть на вас снизу вверх.
Саймон Прискилл, доктор философии, научный эксперт с золотой картой, деревянно садится в кресло, ставшее вдруг ужасно неуютным. Саймон Прискилл не утратил с возрастом памяти ни на лица, ни на голоса. Только вот оживших мертвецов он до сих пор не встречал. Но ошибиться он не может он ещё не выжил из ума. Или выжил? Но ведь Лью тоже... она тоже... значит...
Если вы ждёте приятного разговора, так его не будет, деловито замечает пришедший. У нас с вами, Сёма, есть одна тема для разговора, и если вас она не радует, так меня тем более. Вы были нашим экспертом, Сёма, и как у вас только повернулась рука написать такую вещь, какую вы написали? Разве мы вам сделали что-то плохое, Сёма?
Лью опускает наконец руки:
Люка. Ты живой, Люка. Ты живой. Ты живой... ты...
Если так хочешь, то пусть я буду живой, хотя это меня сейчас вот ни столько не беспокоит. Ответьте мне, Сёма, если у вас есть что ответить.
Но... даже если это действительно ты... какое это сейчас имеет...
Ай-яй-яй, качает головой маленький невозмутимый Люка. Вы такой большой умный человек, Сёма, и вы мне хотите сказать, что не понимаете? Так я вам могу сделать, чтобы вы сами себе ответили!
Саймон Прискилл, доктор философии и проч., застывает как восковая фигура в музее, и глаза у него такие же неживые, лупоглазые, как пуговицы. Лью тихо плачет, и её чувства ясно отражаются в её взгляде, и понять их нетрудно. А на сумеречной веранде, освещаемой нервным метанием фонаря, звучит голос начинающего эксперта Саймона Прискилла, которому впервые доверили важное заключение.
«Я всё это знаю, Люка. Я честен с тобой настолько, насколько это возможно в нашем положении. Но даже ради всей честности в этой вселенной я не причиню боли Лью. Она для меня самая большая награда, и я должен защитить её. Ты можешь её сманить, я верю ты обаятелен, ты сможешь её порадовать на время, увлечь вашей наукой, но потом за тобой придёт твой чокнутый шеф, вы займётесь опытами, и ты забудешь о ней. Саймон Прискилл, будущий золотой эксперт, говорил гладко, убедительно, а у нынешнего Саймона бежали по взмокшей спине мурашки. Ей будет скучно в вашем проекте, она станет придатком к машине, будет вынуждена терпеть выходки вашего руководителя, сутками будет ждать тебя, а она не маньяк от науки, как ты, Люка. Ты сделаешь её несчастной, и эта ваша идиотская задумка её добьёт. Поэтому если только это в моих силах, я не дам вам всем разрушить её жизнь. Даже если заплачу за это большую цену».