Профессор сказал не без гордости:
Это своего рода дневник двухсот самых ужасных дней моей жизни. И когда я его перечитываю, то перестаю себя узнавать.
Удивленно, почти растерянно, я смотрел то на бумаги, то на лицо профессора, который, совершенно того не скрывая, наслаждался моим замешательством, как дуэлянт, нанесший поражение противнику. Поэтому я лишь спустя некоторое время задал ему вопрос:
И каково содержание этой рукописи?
Уже наступил полдень, и на террасе, обращенной на запад, появились первые лучи солнца. Из отеля, в котором было занято только три номера, вышла хозяйка и разразилась нескончаемым потоком слов, предлагая нам с гостем пройти за стол и отведать спагетти.
Как только синьора Моретти скрылась из виду, я повторил свой вопрос, но Гропиус ушел от ответа, задав встречный вопрос, который я вначале даже не понял:
А вы вообще-то благочестивый человек?
Нет, возразил я, если вы имели в виду, принадлежу ли я к какой-либо конфессии.
Профессор кивнул:
Я как раз об этом. И добавил, слегка поколебавшись: Может статься, что мой рассказ заденет ваши духовные устои, более того, он мог
бы сильно пошатнуть вас в вашей вере и кардинально изменить ваш взгляд на мир.
Пораженный заявлением этого странного человека, я попробовал сделать хоть какие-нибудь выводы из его манеры говорить, скупых жестов, и, если быть честным, мне не слишком это удалось. Чем внимательнее я следил за Гропиусом, тем более загадочными казались мне его манеры, но и тем завороженнее слушал я его рассказ. У меня не было ни малейшего представления, к чему он клонил, но на тот случай, если Гропиус все-таки не сумасшедший а, судя по впечатлению, которое он производил, я за это поручиться не мог, он, видимо, совершил в высшей степени взрывоопасное открытие.
Мне предложили десять миллионов евро за молчание, сказал профессор тоном, не выражающим совершенно никаких эмоций.
Надеюсь, вы взяли деньги, возразил я слегка иронично.
Вы не верите мне, ответил профессор, в его голосе звучало разочарование.
Нет-нет! поспешил я разуверить его. Я очень бы хотел узнать, о чем, собственно, идет речь.
Его вопрос о степени моей религиозности уже указывал мне примерное направление. Но за всю мою жизнь мне под большим секретом успели передать такое количество скандалов, связанных с церковью, что вряд ли что-то еще могло меня удивить.
Гропиус посмотрел в направлении площади и сказал:
Извините мое странное поведение. Я все еще немного страдаю от мании преследования, но, если бы вы услышали мою историю, то не стали меня в этом упрекать. Видите тех двух мужчин там, внизу? Гропиус едва заметно кивнул в сторону улицы, где неподалеку рядом с невзрачной машиной стояли двое одетых в темное мужчин.
Когда я перегнулся через балюстраду, чтобы посмотреть на улицу, оба человека как бы случайно повернулись ко мне спиной.
Тем временем наш разговор прервался, так как хозяйка, широко улыбаясь и болтая без умолку, стала накрывать для нас на стол. Спагетти мы ели, запивая вином, разбавленным по местной традиции водой, а в завершение, как полагается, пили крепчайший черный эспрессо.
Стало тихо, в соседних дворах начали закрывать высокие, крашенные зеленой краской ставни: начиналась сиеста. Мужчины перед домом попрощались. Теперь они стояли и курили на улице на расстоянии примерно ста метров друг от друга. Трехколесная тележка проскрипела по мостовой, где-то прокукарекал охрипший петух, как будто прощаясь с жизнью, с нижнего этажа, где располагалась кухня, было слышно, как шумит посудомоечная машина.
Мужчина, сидевший напротив, снова озадачил меня, и я действительно не знал, как к нему относиться. Во время еды мы перекидывались ничего не значащими фразами, но в сущности Гропиус ни на сантиметр не приоткрыл для меня дверь своей жизни. А ведь он пришел ко мне, чтобы доверить что-то значительное, и я, выждав долгую паузу, раздраженно спросил:
Кто вы, профессор Гропиус? Я даже не уверен, действительно ли это ваше настоящее имя. А главное: что вы хотели мне сказать? Говорите же, наконец!
И тут Гропиус собрался с духом. Было заметно, как он отбросил в сторону все сомнения, которые мучили его до этого момента. Осторожно он положил рукопись на стол и накрыл сверху обеими руками.
Меня действительно зовут Гропиус, Грегор Гропиус, начал он так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать его. В двадцать четыре года я стал доктором медицины, в тридцать восемь профессором одной крупной клиники в Южной Германии. В этот период два года я работал в очень уважаемых клиниках в Кейптауне и Бостоне. Короче, карьера, о какой можно только мечтать. Ах да, еще была Вероник. Я встретил ее на одном конгрессе в Зальцбурге, где она работала гидом. Вообще-то ее имя было Вероника, а родители, владельцы маленькой транспортной фирмы, звали ее Врони. Но она не хотела вспоминать об этом. Мы поженились через четыре недели после того, как я получил диплом, в замке Мирабель, где у нас была карета, запряженная четверкой белых лошадей. В начале нашей семейной жизни все шло хорошо. Я боготворил ее, а она считала меня вундеркиндом, и мне это, конечно же, льстило. Оглядываясь назад, все же хочется сказать, что для крепкой семьи обеих этих составляющих было недостаточно. Я думал только о карьере, а Вероник воспринимала меня не столько мужем, сколько трамплином для прыжка в высшие круги общества. Время от времени, если ей нужны были деньги, она разыгрывала большую любовь, но этого состояния хватало недель на шесть. О детях вопрос вообще не поднимался. Она любила повторять, что дети должны быть нам благодарны за то, что мы избавляем их от необходимости жить в этом ужасном мире. На самом деле Вероник боялась испортить фигуру, я уверен в этом. В общем, через десять лет наш брак исчерпал себя, хотя никто из нас