Филипп Ванденберг СМЕРТЕЛЬНЫЙ КОД ГОЛГОФЫ
Пролог
Едва мы перевалили за главный гребень альпийского хребта, самолет компании «Люфтганза», новехонький аэробус последнего года выпуска, начало вдруг подбрасывать и трясти. Над сиденьями зажглись предупреждающие таблички «Пристегните ремни», а в громкоговорителях салона зазвучал голос капитана: «Уважаемые дамы и господа, прошу вас занять свои места и пристегнуться. Над Северной Италией образовалась область экстремально низкого давления. Ожидается сильная турбулентность».
Что касается перелетов, то я не принадлежу к редким храбрецам свой печальный опыт в этом вопросе я приобрел в Африке и Азии и с тех пор обзавелся привычкой всегда пристегиваться в кресле. Обеспокоенно я посмотрел в иллюминатор, пытаясь разглядеть что-то необычное в унылом сером однообразии заоблачного пейзажа. Появились клочья тумана, небо все больше мрачнело. Тряска самолета усиливалась. В таких ситуациях я прибегаю к фокусу, которому много лет назад меня научил один американский психиатр, когда мы летели с ним в Калифорнию: я беру в руку любой попавшийся под руку предмет и сжимаю его в ладони, пока не почувствую боль. Концентрация на боли заставляет забыть любой страх. Самолет снова затрясло. Во внутреннем кармане куртки я нащупал кредитную карточку и с силой сжал ее. В какой-то момент мне показалось, что в руке у меня острое лезвие ножа. Этих ощущений мне хватило, чтобы отвлечься.
Стаканчики и поднос с прибором на откидном столике я увидел откуда-то издалека. Вопреки силе притяжения они вдруг подскочили к обшивке потолка и приклеились к ней. Из последнего ряда послышался крик ужаса. Воздушная яма самолет находился в свободном падении.
Не знаю, сколько времени продолжалось это состояние невесомости. Абсолютно не двигаясь, сидел я в своем кресле с кредиткой в руке. Но мне пришлось выйти из моей самостоятельно организованной летаргии: сосед справа, которого до сих пор я не удостаивал вниманием, внезапно сильно схватил меня за руку, как будто в поисках поддержки и опоры. Я взглянул на него, но незнакомец уставился немигающим взглядом в одну точку. Его лицо посерело, рот слегка приоткрылся, и было заметно, как трясутся его седые усы.
Десять, может быть, пятнадцать секунд длилось это свободное падение мне показалось, что прошла вечность, потом последовал сильный толчок, треск, и все предметы, приклеившиеся к потолку, посыпались на пол. Послышались крики пассажиров. В следующий момент кошмар был уже позади. Спокойно, как будто ничего не произошло, наше воздушное судно поплыло дальше.
Пожалуйста, извините мое неподобающее поведение, обратился ко мне сосед, отпустив наконец мою руку, я подумал, мы и правда падаем.
Все в порядке, возразил
я великодушно и на всякий случай осторожно спрятал кредитную карточку в карман.
Вы не боитесь летать? продолжил сосед, выждав приличествующую паузу, во время которой, как и я, прислушивался к звукам мотора.
Испугавшись, что весь остаток полета придется провести обмениваясь жуткими историями о перелетах, я коротко ответил:
Нет.
И когда еще раз ободряюще кивнул ему, то увидел, что он, как ребенок, у которого хотят отнять любимую игрушку, бережно прижимает к себе какую-то рукопись. Он кивнул стюардессе, удивительно красивой темноволосой девушке, и заказал два виски.
Вы ведь тоже выпьете? спросил он.
Я не пью виски, возразил я.
Ну и ладно. После такого переживания я и две порции не замечу.
Пока мой сосед на удивление неторопливо пил виски, мне представилась возможность разглядеть его поближе.
Дорогие ботинки явно контрастировали с остальным, несколько запущенным внешним видом, который показался мне не менее загадочным, чем его своеобразная манера поведения: это был мужчина средних лет с тонкими чертами лица и сентиментальным рассеянным взглядом. По нему было видно, что время не прошло для него бесследно. Мне показалось, что сосед заметил мой оценивающий взгляд, и после продолжительного молчания он снова повернулся ко мне и с легким поклоном представился:
Мое имя Гропиус, профессор Грегор Гропиус, но это уже в прошлом, извините.
Он наклонился и спрятал рукопись в коричневую кожаную папку, которая лежала у него под креслом.
Чтобы поддержать беседу, я тоже назвал себя и из чистого любопытства спросил:
Как это понимать, профессор? Что «уже в прошлом»?
Гропиус махнул рукой так, как будто хотел сказать, что не желает об этом говорить. Но поскольку я продолжал вопросительно смотреть на него, в конце концов ответил:
Я хирург, точнее сказать, был им. А вы? Минутку-минутку, я попробую отгадать сам
В какой-то момент мне стало неприятно, но, поскольку разговор уже завязался, а я все еще был пристегнут к своему креслу рядом с иллюминатором, деваться было некуда я уселся в такой позе, будто мой сосед собрался меня фотографировать, и широко улыбнулся.
Вы писатель? вдруг спросил Гропиус.
Я отпрянул:
Да. Откуда вам это известно? Вы читали одну из моих книг?
Честно говоря, нет. Но ваше имя я уже слышал однажды. Гропиус улыбнулся. Что же влечет вас в Рим? Новый роман?
Человек, который совсем недавно чуть ли не умирал от страха, внезапно ожил. По своему опыту я знал, что сейчас произойдет: то, что обычно говорят девять из десяти человек, встречающих писателя, а именно: «Если я расскажу вам о своей жизни это мог бы получиться потрясающий роман!» Но этого не произошло. А в воздухе все еще витал без ответа вопрос профессора.