Как же хорошо!.. Ты такой талант, Миша
Да не я один-то: цельная артель мастеров тут трудилася по моим эскизам клали стеклышки, одному-то не одолеть и за десять лет!
Всё одно ты главный. И тебе поклон до земли! Жаль, что Петр Алексеич не увидит сей красоты. Вот бы порадовался батюшка с нами!..
И затем пропустили по паре рюмочек в память о великом царе и во славу выполненной мозаики. Михаил Васильевич говорил, что намечены еще такие же панорамы в Петропавловском храме следующая «Взятие Азова». И вздохнул при этом:
Коли сил моих на то хватит
Хватит, хватит, ободрял его генерал-аншеф, земляные яблоки, или, как немцы называют, Kartoffeln, вылечат тебя. Он смешно жевал редкими зубами, изредка причмокивал, промокая краешки губ салфеткой; из-под темного парика выбивались седые волоски.
Плавно перешли на сегодняшнюю политику, и Абрам Петрович твердым голосом, не боясь быть услышанным посторонними, заявил:
А от нынешней регентши ничего не жду. Вертихвостка.
Ах, побойтесь Бога, ваша светлость!
Говорю, что думаю. И не те у меня года, чтоб кого-то и чего-то бояться. После моего крестного отца дельных на Руси царей не было. Думал, дщерь его, Лизка-толстомяска, будет лучше и ошибся, ибо вся пошла в мать свою девку срамную Марту Скавронскую. А уж эта Фике que fi!
Ломоносов заметил:
Павел вступит в возраст престолонаследия токмо в 1775 году.
Думаешь, она отдаст ему трон? Помяни мое слово никогда и ни за что! До скончания века будем ходить под властью нуттки!
О, mon general, ваша откровенность меня фраппирует!
Не привык лукавить. Школа Великого Петра.
Посидев еще с полчасика, Ганнибал откланялся. На прощанье погрозил узловатым черным пальцем:
И лечись, Мишенька, лечись. Ты еще очень нужен нам, России.
Постараюсь, Абрам Петрович.
А ведь правда: те картофельные компрессы сразу помогли. После их недельного курса боль намного уменьшилась, хоть не проходила совсем, но была терпимой. Ломоносов повеселел и воспрянул, самолично отправился на Академическое Собрание, где должны были рассматривать в том числе и вопрос о его отставке.
Академия наук находилась тогда в здании Кунсткамеры, что на стрелке Васильевского острова, и идти профессору от дома было около четверти часа по Большой Морской, до Дворцового моста, ну а там рядышком. Увидав знакомую башенку, даже улыбнулся. Вот сейчас он скажет все что думает, ничего не боясь, да и раньше ничего не боялся, но теперь, уходя, громко хлопнет, дверью. Завернул в переулок направо и прошел ко входу. Поздоровался с привратником:
Здравствуй, Алексей. Как живешь-можешь?
Здравия желаю, ваше высокородие. Да какая жисть, коли честно: жалованье не плотют третий месяц.
Отчего ж не платят?
Говорят, денег нетути. Сами же в каретах золотых разъезжают.
Да уж, дело известное Я как раз пришел, чтобы вывести эту шушеру на чистую воду.
Ох, Михайло Василич, многоуважаемый благодетель наш! Окажите милость, заступитесь и поспособствуйте ведь не токмо простым слугам не плотют, а ишо профессорам и адъюнктам!
Знаю, разберемся.
Начал подниматься по лестнице левая рука по перилам. Ноги чуть покалывали, но несильно, нестрашно.
Перед залом заседаний встретил давнего своего приятеля астронома Никиту Попова. Вместе они когда-то учились в Москве в Славяно-греко-латинской академии, а потом поехали завоевывать Петербург. Человек был скромный, приятный, звезд с неба не хватал (и в прямом, и в переносном смысле), но служил науке и преподавал в университете честно.
Здравствуй, Мишенька.
И тебе здравия, Никитушка. Что невесел будто сегодня?
Что же веселиться, коль мои наблюдения по Венере не включили в Академический сборник?
Кто ж посмел?
Степка наш Румовский. Обзавидовался весь, придирается к моим выводам. Сам-то ни черта не увидел в тот момент наблюдений, а к другим цепляется.
Вечная история.
Подошел поздороваться Алексей Протасов, знаменитый медик, справился о болезни Ломоносова и, узнав о картофельных компрессах, только покачал головой:
Ох, гляди, как бы боком тебе не вышло. Мы не знаем в точности, в чем источник боли. Коль суставы да, Ганнибал тогда верно присоветовал. Ну а коль сосуды? Им тепло противопоказано.
Но ведь помогло же!
Хорошо б надолго, ну а если временно?
Михаил Васильевич помахал рукой своему ученику Сёме Красильникову, видному математику, занимавшему, кроме прочего, пост инспектора гимназии при Академии. Обнялись и расцеловались.
Дорогой Семен Кириллович, у меня к тебе нижайшая просьба.
Слушаю, весь внимание.
Ты возьми, голубчик, под свою опеку моего родного племянника. Он мальчонка славный, головастый даром что Головин арифметику оченно уважает!
Да какие ж вопросы, дорогой Михайло Василич, я не вижу трудностей.
Нет, увы, трудности прибудут прежде всего в лице инспектора Модераха. Он ведь ратует за набор ограниченный, малый, не берет детей из сословий, облагаемых подушным налогом.
Вы-то здесь при чем?
Я-то ни при чем, я теперь дворянин жалованный, а сестра моя с шурином именно такие, черносошные крестьяне-поморы. Я зачислю племянника, а потом пойдут кляузы, наветы, будто злоупотребляю своим положением ректора университета и директора гимназии.