Ясно, ясно. Но я думаю, Модерах не посмеет выступить против вас. Ваш авторитет лучшая порука вашему племяннику.
Дал бы Бог, дал бы Бог.
Коротко раскланялся и с другими профессорами более тепло с Эпинусом и Брауном, величинами в физике, и прохладно с Миллером и Штрубе де Пирмоном. Тем не менее толстый Миллер подошел сам и сказал по-немецки, тяжело дыша:
Слышали про нашего маленького Шлёцера? Тауберт при посредстве Теплова и Козлова обратился к императрице, и теперь не вы и не я, а Шлёцер самый обласканный историк империи! Ну, не наглость ли? Если б знал, что гаденыш этот так себя поведет, ни за что бы не выписал его из Германии и не делал своим помощником!
Ломоносов хмыкнул:
Да, пригрели вы змею на груди, Федор Иванович!
Ох, не говорите. Вытерся платком. В Петербурге становится слишком душно. Я подумываю об отъезде в Москву там, пожалуй, воздух чище.
Да, Москва мой любимый университет Вы мне подали неплохую мысль: уж не перебраться ли и мне в Первопрестольную? Климат поменять Может, и душе, и моим костям сделается лучше?
Выдающийся историк
оживился:
Несомненно, лучше! Вместе бы поехали было бы чудесно! Прежние разногласия наши с вами по боку общего у нас больше, и могли бы, если не дружить, то приятельствовать как минимум.
Дельная идея. Обещаю подумать.
Появилась неразлучная троица Фишер, Теплов и Тауберт. Брали они не ученостью, не научными трудами, а сугубо деловой хваткой и умением втереться в доверие к начальству Разумовскому, Дашковой и самой императрице. В результате, как сказали бы сегодня, «контролировали денежные потоки». Ну а кто распоряжается финансами, тот и кум королю.
Все прошли в зал собрания. За центральным столом расположились два советника канцелярии Ломоносов и Тауберт. Прямо напротив них высилась трибуна для выступающих. А полукольцом по периметру зала, справа и слева, восседали профессора, члены Академии. Неизменно, обыденно, как всегда, заседание открыл Тауберт произнес вступительное слово, огласил повестку дня, в том числе в конце «обсуждение прошения его высокородия статского советника профессора Ломоносова об отставке». Многие из присутствовавших оживились кто-то удивленно, кто-то возмущенно. Даже раздались реплики: «Как же так?», «Да неужто, Михайло Василич?» Тауберт позвонил в колокольчик, призывая слушателей к спокойствию:
Господа, господа, просьба придерживаться порядка. К этому пункту мы приступим позже. А пока попросим уважаемого профессора Модераха доложить о переезде университета и гимназии в новое здание, на Тучкову набережную. Наконец-то сбудется наша с вами мечта, и ученики, и студенты будут заниматься в сносных условиях, обитать в теплом общежитии, меньше простужаться и не говорить, будто пьют водку, чтоб согреться!
По аудитории прокатился смешок.
Карл Фридрих Модерах был историк, но не самый видный, больше уважения приобретший на ниве просвещения занимался гимназией дельно, неусыпно и порой даже слишком строго. Был противником расширения числа гимназистов, полагая вместе с Фишером и Тепловым, что «пусть их будет меньше, да качество лучше». Говорил он по-русски, но с довольно сильным акцентом.
Ломоносов слушал его не слишком внимательно. Переезд на Тучкову набережную дело решенное, что тут рассуждать? Это он отбил помещение у Тауберта, где сначалатот предполагал разместить свою типографию. А теперь вот делает вид, будто новое здание университета и гимназии в том числе и его заслуга. Ну, да Бог с ним вообще. Главное, чтоб Мишенька, будучи зачисленным, не ютился в прежних развалюхах, где того и гляди обрушится потолок. В будни в общежитии, а по праздничным и воскресным дням станет приходить в гости к дяде. Это хорошо еще и по той причине, что разгул и выпивка в общежитиях именно в выходные, надо дорогого племянника от этого оградить.
По второму вопросу о переговорах с Эйлером, чтоб опять заманить его в Петербург (выдающийся швейцарский математик, астроном и механик около пятнадцати лет до этого жил в России и преподавал, а когда контракт закончился, возвратился в Берлин), доложил Теплов. Он сказал, что надежда есть и, возможно, в будущем году состоится подписание нового контракта. Ломоносов подумал: «Было бы чудесно, чтобы Мишка учился у Леонарда Эйлер гений, а при гении сам становишься талантом. Только бы дожить и успеть обнять моего старинного друга столько вместе прожито, столько пережито!»
Неожиданно остро закололо в левой голени так, что Михаил Васильевич чуть не вскрикнул. Начал под столом торопливо гладить левую икру боль не утихала, а как будто бы даже разливалась по всей ноге. «Господи, что же это? судорожно думал профессор. Не хватало еще оскандалиться на глазах у всех, потерять сознание или умереть. Вот нелегкая! Черт бы мою хворобу побрал!»
Тауберт, находившийся рядом, повернул голову и спросил вполголоса:
Что с вами, ваше высокородие? Вам нехорошо?
Да с чего вы взяли, Иван Андреевич? недовольно засопел Ломоносов.
Побледнели и вроде как поникли. Может, дать воды?
Обойдусь. Спасибо.
Из-за боли он прослушал выступление двух других докладчиков. Наконец, перешли к дебатам по его вопросу. Левая нога полыхала, вроде бы ее поджаривали на углях. Чтобы не стонать, Михаил Васильевич стискивал зубы. Между тем Тауберт зачитал его заявление, и со всех сторон посыпались реплики: отчего, почему и как. Зная это, он заранее обдумал свой ответ: и по поводу бездарного руководства Академии, и по поводу не случившегося вице-президентства, и по поводу оскорбительного назначения Шлёцера профессором. Речь предстояла резкая, злая ну и пусть, как сказал Ганнибал: на краю могилы смелым быть легко. Даже если потом доложат императрице (а доложат точно), не боится