Отчего привечаете этого Баркова? Он такой противный, вечно выпимши, посему и развязный на язык. Тятя мой, как выпьет, придирается тож.
Но профессор только улыбался:
То, что вечно выпивши не вина его, а беда. Силы в нем великие и талант большой не имеют выхода, он и подавляет их, глушит в кабаках.
Отчего же не имеют? Отчего не применит свой талант с пользою?
Не того душевного складу. Ерник потому что. Над другими смеется и над собою. Всё ему в жизни трын-трава.
Нет, над вами никогда не смеется, вас он уважает.
Разве что меня только. Я его хоть как-то держу в руках. А помру вовсе он допьется до чертей зеленых.
Свят, свят, свят! перепуганно крестился малец. Лучше не помирайте, дядюшка!
Ломоносов смеялся:
Я и сам не больно хочу-то.
Наконец, «Полтавская битва» стала подходить к своему завершению. Михаил Васильевич был теперь доволен вышедшим на мозаике Петром. Царь сидел на коне с саблей наголо, и его открытое, ясное лицо выражало благородную одухотворенность. Вслед за самодержцем скакали его генералы: Брюс, Боур, Шереметев, Репнин и Меншиков. А за ними трубачи, барабанщики под знаменами лейб-гвардии Преображенского полка. Ломоносов не забыл изобразить в их команде и арапа Петра Великого темнокожего Ганнибала Абрама Петровича. В год Полтавы было тому меньше двадцати лет, а теперь, в 1764-м, семьдесят пять. Их дома находились рядом, раньше соседи неизменно общались и не только за кружкой светлого пива: вместе выпускали «Российский Атлас», а затем генерал-аншеф в отставке помогал профессору закупать огнеупорный кирпич для его заводика в Усть-Рудице. Но уже больше четырех лет престарелый военный пребывал у себя в имении Суйда под Гатчиной, разводя на своем участке картофель. Вот бы показать ему получившуюся мозаику! Он один из немногих участников битвы, кто еще остался в живых. Мнение Абрама Петровича дорогого стоит. Но и беспокоить старика тоже совестно разволнуется, распереживается, мало ли к чему это приведет! Разве что при случае, ненароком
Случай представился в понедельник, 4 октября пополудни. Ломоносову принесли конвертик из соседнего дома: генерал-аншеф извещал ученого, что находится в Петербурге по делам наследства, уезжает завтра и настойчиво просит Михаила Васильевича оказать ему честь отобедать вместе. А профессор в ответном послании предлагал Ганнибалу планы изменить: посмотреть мозаику и уже потом выпить с ним по рюмочке во славу Петра. Так и порешили.
Вскоре после назначенного времени появился арап со своим денщиком но слуга не поддерживал под локоть пожилого хозяина, а всего лишь нес корзинку с дарами
барского имения: яблоки, груши и, конечно, картофель. (Эта культура, завезенная при Петре, только еще вытесняла на Руси повсеместную репу, не была привычной, и крестьяне относились к ней настороженно; называли ее у нас по-французски pommes de terre «земляные яблоки».) Невысокого роста, худощавый и действительно сильно темнокожий, ветеран шел непринужденно, прямо, словно не испытывал груза лет, лишь постукивал золоченой палкой с набалдашником. На его треугольной шляпе развевался светлый плюмаж.
Троекратно поцеловавшись с Михаилом Васильевичем, вышедшим на крыльцо, произнес на чистейшем русском (правда, довольно явственно шамкая оказалось, что во рту у него только три-четыре зуба):
Здравия желаю, соседушка дорогой. Рад тебя увидеть. Ты-то что при палке? И не стыдно? Младше меня на двадцать лет!
Ноги замучили, проклятущие, извиняющимся тоном пояснил профессор. Уж чего ни делал токмо и каких снадобий ни испробовал. Никакого спасу.
Я вот знаю, как тебе помочь: земляные яблоки измельчить на терке вместе с кожурой, сильно разогреть в водяной бане и затем выложить на куски мешковины. Этой мешковиной обмотать ноги, сверху обернуть еще кожей и забинтовать туго. С эдаким компрессом лечь на боковую. Повторить
с недельку. Всю хворобу как рукой снимет знаю по себе. Видишь, как скачу?
Знатно, знатно.
Я тебе пришлю еще pommes de terre из имения, чтоб хватило надолго.
Уж не знаю, как и благодарить.
Да пустое, Мишенька: свои люди сочтемся.
Вместе прошли в мозаичную мастерскую, и глазам генерал-аншефа неожиданно открылась грандиозная панорама в два человеческих роста смальта сверкала от солнечного света, проникавшего через окна, создавая впечатление блеска сабель, развевающихся знамен и клубящегося дыма. Старику даже показалось, что дрожит земля от топота конницы, что гремят барабаны и грохочут выстрелы. Он стоял, онемевший, ошеломленный, с широко распахнутыми глазами, а по темным морщинистым щекам его скатывались слезы.
Что вы, что вы, Абрам Петрович? всполошился Ломоносов. Нешто худо?
Миша Мишенька наконец проговорил трепещущий Ганнибал, взяв профессора за руку. Оченно прекрасно Так прекрасно, что и передать невозможно Вытащил платок и утер лицо. Господи, чудесно: словно перенесся на пятьдесят пять лет назад Так ведь всё и было на самом деле: утро, трубы, пушки и громовый голос Петра: «Братцы, к бою!» Ах, как хорошо! Дай тебя обнять!
И они с братским чувством тесно приникли друг к другу. А старик не переставал повторять: