Вскоре Михаил Васильевич объявил, что смешение водки с пивом на него подействовало прискорбно и ему необходимо прилечь. Вместе с Елизаветой Андреевной вышел из-за стола и, нетвердо ступая, удалился. Встал и гость:
Мне, наверное, тоже пора идти, как я полагаю?
Как, а чай? удивилась Лена.
Да удобно ли без хозяев?
Я вам разве не хозяйка, Алексей Алексеевич?
Извините, конечно. И сел.
Пили чай с пирогом с черникой: сладким, сочным, вязкая начинка делала зубы и язык темно-синими.
Что вы переводите нынче? спрашивала девушка.
Канта Иммануила.
Кто таков?
Очень интересный прусский ученый. Мыслит оригинально. Завершаю перевод новой его работы
«Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога».
В чем же видит он сие основание?
В разуме и разумности. Опытным, матерьяльным путем доказать божественное нельзя ибо нематерьяльно есть и не познаваемо смертным человеком. Но зато в человеке есть нематерьяльное, божественное начало разум, дух, душа. Этим разумом он распознаёт разумность всего сущего и устройства Вселенной, и устройства земной природы, и законы физики, химии, прочих всех наук. Эту разумность мира создал великий Разум, то есть Бог. А иначе везде царил бы хаос. Коли хаоса нет, значит, Бог есть.
Ох, как здраво! Просто и логично. А дадите мне самой почитать? Можно в оригинале, на немецком.
Как изволите, Елена Михайловна. Но в оригинале читать нелегко. Это я сейчас пересказывал своими словами, а для понимания Канта надо знать и другие его работы, ранние, всю космогоническую теорию.
Ничего, как-нибудь осилю. У отца спрошу, коли не пойму. Или же у вас.
Объясню с удовольствием.
После чая прогулялись в саду. Алексей Алексеевич шел по красной, тертым кирпичом посыпанной дорожке, заложив руки за спину, на полкорпуса пропустив девушку вперед; любовался ее белой шеей нет, не лебединой, не такой тонкой, но похожей на шею античной статуи, словно высеченной из мрамора; любовался открытыми по локоть руками, пальцами, сжимавшими кружевной платок; мочке уха с бриллиантовыми сережками Так хотелось их поцеловать! Всю ее облобызать, с головы до ног, женственную, пышущую молодостью, жизненной энергией!.. Отогнав эти плотские фантазии, он спросил:
Вы не против, если я воспользуюсь приглашением вашего папеньки и приеду на день-другой к вам в имение?
Повернув голову, посмотрела на него изучающее:
Отчего ж? Не против. Домик там небольшой, только, полагаю, места хватит всем. Мы могли бы покататься на лодке.
С удовольствием. Только я грести не умею.
У Елены вырвалось:
Ах ты Господи, Боже мой! Что же вы, monsieur savant , ничегошеньки не умеете ни грести, ни плавать? Может, и верхом не скачете?
Константинов совсем смешался:
Верно, не скачу Я же не военный какой-нибудь, для чего мне это?
Разве только военные скачут? Я люблю верховую езду, папенька меня выучил.
А меня никто не подвиг. С детства интересны были токмо книги, науки.
Девушка вздохнула нарочито печально:
Книги книгами, я их тоже очень люблю, но нельзя жизнь учить по книгам. Как же вы хотите сделаться супругом и отцом семейства, коли жизни совсем не знаете?
Он парировал:
Жизнь, mademoiselle goguenarde , состоит не токмо из гребли, плавания и скачек. То, что надо с практической точки зрения, я-то знаю. Уж не пропадем.
Кто «не пропадем»?
Мы с вами.
Я-то здесь при чем?
Да притом, что хочу жениться именно на вас.
Ломоносова повела плечом:
Ну, не знаю, право. Я согласия пока не давала, да и вряд ли дам когда-нибудь. Помолчав, добавила: Слишком уж мы разные и по возрасту, и по образу мыслей.
Кандидат в женихи бросил хладнокровно:
Противоположности сходятся И вообще матушка-императрица нам дала сроку восемь месяцев, вплоть до вашего шешнадцатилетия. Поживем увидим.
Поживем, конечно, увидим, только не хочу вас зряшно обнадеживать. Человек вы порядочный, добрый и доверчивый. И дружить с вами точно удовольствие. Токмо замуж? Сердце не лежит. Вы уж не взыщите.
Я и не взыскую, стойко перенес приговор Константинов. Мне и то отрадно, что не отвергаете моей дружбы. А насчет сердца повременим Он закончил решительно: Я в имение приеду погостить к вам. Да, приеду всенепременно.
Девушка взяла его за руку и слегка пожала:
Милости просим, mon ami . Проведем время весело.
Глава вторая
Был он тоже попович и вначале учился в духовной семинарии, а в шестнадцать лет
через Константинова передал Ломоносову несколько собственных переводов из Горация и Вергилия для оценки. Михаил Васильевич восхитился поэтическим талантом Ивана. Познакомился с ним и уговорил перейти в университетскую гимназию, где, с его точки зрения, стихотворный дар юноши мог был расцвести ярче. Но, лишенный строгих запретов семинарии, молодой человек неожиданно пустился во все тяжкие пил, курил, сквернословил и особенно пристрастился к обществу срамных девок. Гимназические взыскания (вплоть до порок) помогали временно. Кончилось тем, что Баркова изгнали из учебного заведения и его подобрал Тауберт сделал наборщиком в своей типографии. Подрабатывал парень и у Ломоносова: переписывал набело его рукописи. Вскоре, по протекции того же Михаила Васильевича, получил в Академии должность штатного писца-копииста: занимался историей, переписывая древние русские летописи, подготавливая их к печати. Тут-то его и нашел молодой немецкий ученый Шлёцер, о котором уже шла речь: предложил копировать больше, чем заказывали другие историки, а за дополнительные списки вызывался платить из собственного кармана. Поначалу Барков работал на Шлёцера с удовольствием, липшие деньги пропивал и тратил на баб, но потом задумался и пришел к неутешительным выводам. И решил поделиться ими со своим учителем Ломоносовым. А поскольку Ломоносов находился вне Петербурга, в собственном имении, то поехал туда, под Ораниенбаум.