Земли эти вместе с двумя сотнями крестьян были пожалованы профессору десять лет назад Елизаветой Петровной для устройства там фабрики стекла. Всем строительством тогда занимался лично Михаил Васильевич при подмоге шурина Иоганна Цильха. Фабрику возвели на реке Рудице, параллельно обустраивая барскую усадьбу двухэтажный дом с мезонином, погреб, баню и конюшню с хозяйственными постройками. Рядом разместили лабораторию, а напротив водяную мельницу в три колеса (первое пилить доски для строительства, от второго приходил в движение механизм, делавший смеси материалов для выпуска стекла и шлифовки мозаик, третье собственно, молоть рожь и пшеницу для еды фабричных людей). К дому примыкал сад, ближе к реке располагалась кузня. Ниже по течению Рудицы поднялась фабричная слобода.
Господин профессор приезжал в деревню на лето. Но не столько отдыхал от академических дрязг, сколько занимался делами своего производства. А зато семейство вело праздный образ жизни: женщины собирали цветы и ягоды, на лужайке играли в мяч, карты и лото, плавали на лодке и купались в речке. В среду, 30 июня 1764 года, к ним пожаловал Константинов, отпросившись у Тауберта на недельку, и присутствие молодого мужчины, вероятного жениха Леночки, побуждало дам подниматься засветло и следить за своим внешним видом более тщательно.
А в разгар этого веселья, 1 июля, неожиданно появился Иван Барков. Шел он, как обычно, без парика, волосы немыты, нестрижены, распадались на отдельные сальные прядки, морда одутловатая после перепоя и сорочка давно не стирана, на штанах пятна от чернил. Словом, ничего нового, и к нему такому давно привыкли. Разница состояла в настроении копииста: от его всегдашней дурашливости не было и следа в облике царила сугубая озабоченность, перемешанная с тревогой.
О, Майн Готт! воскликнула Елизавета Андреевна, увидав Ивана в таком состоянии, и спросила так же по-немецки: Что-нибудь стряслось?
Молодой человек взглянул на нее бледно-голубыми отсутствующими глазами и пробормотал:
Надо надо повидаться с Михайло Василичем
Он с утра на фабрике, должен возвратиться к обеду. Подожди его. Хочешь рюмочку?
Оживившись, переписчик ответил:
Был бы вам чувствительно благодарен. Выпил водки, закусил черным хлебом с соленым грибочком и захорошел. А у вас тут в деревне такая благодать! Прям бальзам на душу. Точно вырвался из темницы на волю.
Нешто в Петербурге темница? обратилась к нему Матрена, помогавшая тетушке накрывать на стол.
У Ивана сузились губы:
О, еще какая! Натуральная каторга. Душно, смрадно, а особливо в стенах Академии наук. Что ни человек тот свинья, и что ни свинья тот немец.
Те-те-те, упрекнула его хозяйка. Я федь тоше немка. Осторошно, зударь, на разгофор.
Но Барков совершенно не смутился:
Я ж не говорю, что все немцы свиньи, и наоборот, что все свиньи немцы. В каждом народе поровну праведников и свиней. Удивляет другое: отчего в Академии собрались только немцы-свиньи, а не праведники?
Ты гораст больтать, как я поглядеть. Про таких гофорить, што язик бес костей.
А пожалте еще рюмочку на предмет вдохновения?
Вот негодник! Латно, пей, токмо ты
закусыфай, ирод!
Вскоре появился профессор, гулко ставя палку на ступени крыльца и платком утирая пот на лбу. Обнаружив Баркова, удивился:
Ты, Иван? Да какими ж судьбами?
Тот вскочил, поклонился и затараторил:
Оченно тревожные вести, ваше высокородие Надо обсудить как положено, с глазу на глаз
Ломоносов принюхался:
Да никак ты пьян? Еле на ногах держишься.
Пропустил две рюмочки, ожидаючи ваше высокородие, с позволения любезной Елизаветы Андреевны.
Лизхен, Лизхен, покачал головой ученый. Я ж тебя просил не наливать Ваньке ведь сопьется дурень и загубит свой великий талант.
Фуй, два рюмочка это есть пустяк, только отмахнулась жена. Мойте, мойте рук и садилься за стол.
Муж остановил:
Погоди чуток. Должен выслушать сначала его. Он не станет ехать в такую даль по такой жаре без сурьезного на то повода.
Точно, точно так, подтвердил Иван.
Ну, пошли ко мне в кабинет. Там расскажешь.
В кабинете было душновато от июльского пекла, Ломоносов отстранил занавеску, распахнул окно, выходящее в сад. Тяжело опустился в кожаное кресло, усадил Баркова напротив и разрешил:
Ну, вещай, голубчик.
Поморгав, переписчик начал:
Ваше высокородие знают, что снимаю копии с древних манускриптов, в том числе по заказу Шлёцера.
Знаю, знаю, проворчал профессор. Человек он не без способностей, зря хулить не стану, но таланту на пятак медный, а амбиций на серебряный рубль!
То-то и оно. Стало мне известно, что им подано Тауберту прошение разрешить ему отпуск на три месяца для поездки в Германию. Мол, семейные дела заставляют, и всё такое. Это ладно, Бог с ним, токмо я подумал: увезет чертяка копии мои за границу, там издаст и тем самым присвоит себе славу первооткрывателя. Оченно обидно!
Михаил Васильевич помрачнел. Волком посмотрел исподлобья:
Увезет, мерзавец, увезет, как пить дать. Напечатает там с огрехами да еще и истолкует превратно. Знаем мы этих толкователей! Я писал отзыв на его «Русскую грамматику» там такие толкования русских слов, что в глазах темнеет!