Денис Козлов Контрразведчик
Генералу Зубареву, командиру 46-й бригады. Капитану Олегу Недобежкину, «краповику», потерявшему ногу в первую чеченскую войну, но продолжившему с протезом служить и участвовать в операциях до 2004 года второй кампании. Алексею Екимову майору, командиру 4-й группы спецназначения 20-го отряда спецназа. И многим тем ребятам, кто, постоянно рискуя своей жизнью, выполнял задачи, несмотря на аресты честных офицеров и другие факторы, мешающие служить своей стране и своему народу.
1. Сто восемьдесят четыре курсанта и Михайленко
Товарищи офицеры! убедившись, что все стаканы опустошены, начал командир батальона. Вот вы уже и не курсанты. Все эти пять лет я не сказал ни одному из вас хорошего слова. Ни один из вас не может похвастаться тем, что я не капал ему на мозги. Вы вешались от недосыпа в карауле, уча наизусть устав, орали матом от напряжения на марш-бросках, вы проклинали меня, драя сортиры и взлетку, вы все, и он весело оглядел строй новоиспеченных лейтенантов, хотели на выпускном набить мне морду и кинуть меня в Неву. Злость, которая накопилась за пять лет казармы, вам очень пригодится в этой жизни. Через месяц вы попадете в боевые части и подразделения. Хотелось бы верить, что мы здесь вас воспитывали не зря, и вы в общем, не только злом нас помянете. Через месяц, приняв под свою команду взвода, вспомните, чему мы вас учили. На этом наставления больше не читаю. Остается выяснить один вопрос. Я все же хочу узнать, кто написал этот плакат.
Мацко развернул грязный лист ватмана. Увидев его, строй загоготал. Ровно два года назад, на марш-броске, когда батальон, увешанный бронежилетами, оружием, вещмешками, устал и уже почти полз, полковник Мацко, требовавший продолжать бег, увидел на пригорке дохлую собаку, в зубах которой был этот самый лист ватмана, а на нем большими печатными буквами начерчено: «В моей смерти прошу винить полковника Мацко». Тогда батальону пришлось бегать всю ночь под проливным дождем и весь день под кипящим во влажном воздухе солнцем. Но батальон, бегая и задыхаясь, смеялся. Последовавшие затем наряды по сортирам не помогли в выявлении наглеца. Не помогли и «штатные» стукачи.
Отставить смех, произнес Мацко. Так кто?
Я, товарищ полковник! Из второй шеренги, согласно строевому уставу тронув плечо впереди стоящего и чеканя шаг, вышел невысокого роста, с острым носом, темно-карими глазами и разделенным ямочкой подбородком офицер. Лейтенант Михайленко.
Парень все сделал по уставу и, отдав воинское приветствие, заставил полковника козырнуть в ответ.
Мацко еле заметно ухмыльнулся.
Ну, значит, все правильно, Михайленко. По распределению ты идешь в разведку тридцать четвертой ОБрОН. Там весь твой задор пригодится. Бригада через месяц как раз в Аргун смену везет. А я, старик, буду всегда помнить, что было у меня сто восемьдесят четыре курсанта и Максим Михайленко. А выпустил я сто восемьдесят пять офицеров.
Ночью было прохождение строем по Дворцовой площади, раскачивание Александрийского столпа и ресторан
2. Анатомия мозгов
В Моздок Максим приехал за два дня до конца официального отпуска.
Чего так рано? удивился старший офицер на вертолетной площадке, которая находилась за Тереком в нескольких километрах от самого города. Мог бы еще два дня по бабам бегать.
За то, что раньше приеду, никто и слова не скажет, а вот если опоздаю
Хрен с тобой, улыбнулся майор. Но все одно: ночь тебе тут коротать придется. Сегодня кто-то из большого начальства летит, под него «вертушка» забита. А завтра «корова» на Ханкалу пойдет, с ней и отбудешь. Оттуда с тыловой колонной до места.
Не вопрос. А где ночевать?
Да тут, на лавочке. Погода-то теплая.
Вертолетная площадка представляла собой небольшую посадочную полосу, на которую могло приземлиться не более десяти вертолетов, с домиком-будкой дежурной службы, двумя гостевыми палатками, в которых ожидали своего вертолета
офицеры из числа бывалых, и хлипким забором. Между палатками и будкой грязным ржавым ведром обозначилось место для курения, рядом с которым были установлены три круговые лавочки. Ближе к вечеру лавочки на площадке заполнились, а затем Михайленко с еще тремя десятками таких же, как он, стал здесь же готовиться ко сну.
Ночь принесла долгожданный прохладный ветер. Но июльское солнце перегрело землю так, что она даже ночью сохраняла в себе дневной жар. Вместе со звездами проснулись сверчки и цикады. И уже через десять минут после появления луны все в округе наполнилось их песнями.
А еще через десять минут у шлагбаума вертолетной площадки зазвучали совсем иные трели.
Меня, бля, боевого прапорщика Свиньи, мать вашу
Кто-то ломился в будку к дежурной службе с требованием пропустить на площадку и внести в полетный список.
Иди проспись, ответил из окошка будки майор. Внесу тебя, не боись.
Под единственным тусклым фонарем, состоящим из лампочки и модифицированной под флакон консервной банки, вырос огромный, раскачивающийся от выпитого, человек.