А еще через некоторый срок, снова выбрав день, когда родителей нет дома, дед ведет меня по окраинным улочкам местечка узеньким полоскам черной, топкой грязи, затененным рядами домиков об одно подслеповатое окошко; по улочкам таким узким, что, если попадется навстречу телега, вжимаешься в стену.
Шолом алейхем! приветствуют деда редкие прохожие и хозяева домиков; одни из них стоят в открытых дверях, греясь на солнце, другие склонились в проеме дверей у верстаков. Я смотрю на руки их в сети узловатых вен: сапожные гвозди в руках, портняжные иглы; дырявые кастрюли неярко вспыхивают в синем пламени паяльной лампы.
Алейхем шолом, отвечает дед, приподнимая шляпу, и, улыбаясь одними глазами, подталкивает вперед внука, чтобы встречные получше разглядели, какой это необыкновенный ребенок.
Постоим минуту куда торопиться
Постою и подумаю. Нет и не будет человека, который так любил мальчика, как бабушка; но дни ее сочтены. Нет и не будет человека, который так бы гордился мальчиком, как дед, так надеялся на него той последней надеждой на существование в чьей-то памяти за пределами короткого своего бытия; но как же обманет мальчик эту надежду.
Он уедет, его увезут, и от всего, ушедшего вместе с местечком, с отчим домом, останутся разрывы; из них постоянно и неотвратимо будет сочиться кровь воспоминаний.
Детство уйдет недожитое. Правда, предстоит еще детство в школе-коммуне
Да, будет, но с мечтами другими, надеждами другими.
А пока я, будто со стороны, с дальней стороны прожитой жизни, смотрю и вижу: они идут по окраинной улочке мальчик и дед. Старая коза шествует навстречу посередине улочки. Что она блеет?
Это же приветствие «Шолом алейхем»?!
Несколько удивляет, что взгляд ее устремлен одновременно и на нас, и вверх, да так, с таким мудрым лукавством, что легко прочитать в нем: «Мне тоже известна твоя с дедом тайна. Но не нужно бояться, я не разболтаю. Козы надежный народ».
Вверх устремлены ее глаза.
И, проследив ее взгляд, мальчик различает на черной кровле халупы несколько травинок, таких слепяще зеленых в свете солнца, лютик, одуванчик, даже приземистый куст с нежной молодой листвой. Больше окрест ни одного растения. Убедившись в этом, коза взбрыкивает всеми четырьмя ногами, легко вскакивает на завалинку, оттуда на кровлю.
Вскакивает взлетает Оторвет травинку, цветок, лист с куста и долго пережевывает, в задумчивости потряхивая бородой.
Через множество лет или эпох? ведь на эпохи, а не на годы следовало бы членить эти времена я увижу картины Марка Шагала: летающих влюбленных, летающих рыб и среди них, конечно, летающую козу.
Остановлюсь, потрясенный встречей. Коза беззвучно проблеет традиционное приветствие; она, видите ли, ни чуточки не загордилась, переселившись из местечка. Куда?.. В вечность?!
Алейхем шолом! отвечу я.
Так будет
И будет так, что через много лет после того, как я уеду из Бродиц, ко мне, уже взрослому, уже как-то, хотя и шатко, определившемуся в мире, приедет дед не очень изменившийся, с так же, серебрящимся ежиком совсем непоредевших волос, и с вечным ожиданием в глазах.
Дня два дед погостит, а потом затоскует, будет часами стоять у окна, барабаня по стеклу пальцами. Затоскует по родным? Много ли их осталось на земле По тем трем старикам в длинных сюртуках? Так ведь и их, надо думать, нет в живых. По квадрату небесной синевы? Раз в год он открывает дорогу празднику с неба на землю, а один раз откроет дорогу мне с земли на небо; кто знает, может быть, есть в нем и эта тайна?! Но ведь дед давно живет не в своем старом доме, а на окраине местечка, теснится в одной комнате
с таким же сиротливым стариком.
Дед затоскует, купит билет. В день отъезда он поднимется ни свет ни заря; осторожно ступая скрипучими ботинками, будет бродить по коридору сонной квартиры. И хотя поезд отправляется поздно вечером, уже к полудню уложит клетчатый дорожный сак, каких теперь не увидишь, наденет пальто из толстого черного драпа.
Дедушка, куда в такую рань?
Так я таки не буду торопиться.
На перроне я спрошу:
Ты скоро приедешь?
Да, да, кинделе, отвечает дед, глядя выцветшими глазами мимо меня. Ответит так, будто перед ним не двадцативосьмилетний человек, уже ступивший на середину долгого своего пути, а тот малыш, «мизинчик», который ведь мог и не стать «отрезанным ломтем». Да, да, кинделе, рассеянно повторит дед, стоя на ступеньках вагона и медленно, прощально махая усталой рукой.
Дед аккуратно, раз в месяц будет присылать почтовые открытки, тесно покрытые разборчивым крупным почерком каждая буква в отдельности, каждая в одиночку, спрашивая о здоровье моем и наших родных. «А я что же, я пока жив, слава богу».
Очень похожие открытки; на многие из них я так и не соберусь ответить.
Позднее, после войны, когда деда уже не будет в живых, я стану получать открытки от отца. И тоже раз в месяц. И совсем такие же желтые, исписанные крупным разборчивым почерком; каждая буква в одиночку, в отдельности. С обратным адресом: «Казанская психиатрическая больница».
И так же, как в открытках деда, там будут вопросы о здоровье и будет повторяться: «А я пока жив, слава богу». Нет, без «слава богу», откуда им взяться, этим словам.