Александр Шаров
ЖИЗНЬ ВАСИЛИЯ КУРКИ
ГРАНИЦА
1.
Гришин сидел на лавке в углу хаты, задремывал, время от времени беспокойно открывая глаза.
Люди входили в хату и выходили из нее. Еще виднелись последние островки свежевымытого пола с сохнувшими досками - около лавок, у стола, у печи - и чувствовался запах распаренного горячей водой дерева, но кругом все было заляпано грязью. В открытую дверь низко, у самого пола, тек туман. Казалось, видно, как он медлительно переваливается через порог.
В хате было полутемно, свет тусклыми полосками пробивался через закрытые ставни. Вдоль стен протянулись дубовые лавки, справа у окна стоял дощатый стол, прямо напротив - прикрытые цветным рядном нары, рядом с ними печь с лежанкой и за нею угол, скрытый легкой фанерной перегородкой. Оттуда тянуло хмельным и теплым - должно быть, самогонной бардой, доносилось приглушенное, тайное бульканье.
Солдаты заходили поодиночке и группками, каждый по своему делу - попить воды, поесть, перемотать портянки, - и, быстро справившись, уходили.
С лежанки слезла молодая женщина с черной косой, в мужской солдатской рубашке, заправленной в вышитую синим и красным узором юбку, перекинула косу за спину и села на нары, прижаншись к печи. Рубашка, небрежно перехваченная булавкой, едва прикрывала смуглую грудь. Танкист, который обедал в углу, отрезая самодельным ножом с красивой плексигласовой ручкой ломти розоватого сала, поднялся и подошел к молодайке.
Не рушай! - спокойно проговорила она.
Курка, продолжая перебинтовывать себе голову, шагнул вдоль нар и, очутившись рядом с женщиной, строго поглядел на танкиста .
Тот стоял, широко расставив ноги ; неласково улыбаясь щербатым ртом, сказал :
Танкист гори, а младший лейтенант пригревайся.
Помедлив, взял сало, завернутое в тряпочку, вытер о комбинезон нож, посмотрел стальное лезвие на свет, повертел ножом и вышел.
Гришин окончательно открыл глаза. Жидкая грязь от следов и туман вместе с нею ползли на чистые островки пола; и представилось, что эти островки единственное, оставшееся на земле не запятнанным войной.
Рядом с хозяйкой, крупной и красивой, Курка казался еще меньше - так, на взгляд, паренек лет пятнадцати.
Перевязанная голова, узкоплечая его фигура, голубые детские глаза, заостренный нос, усеянный веснушками, очевидно, не одному Гришину внушали острую, почти болезненную жалость. Женщина вдруг обняла Курку, сильным и осторожным движением притянула его голову к себе и, спокойная, глядя вверх, негромко проговорила :
Децко ты мое неразумное
Лицо у нее в этот момент было таким, какое бывает у матери, когда она младенца убаюкивает, - красивое именно этой высокой и с покойной красотой.
Секунду Курка оставался неподвижным - бледный, с закрытыми глазами, как бы потеряв сознание, - потом резко оттолкнул ее, вскочил на ноги и срывающимся, обиженным голосом с непонятной грубостью выругался :
Чего лезешь, с-сука
Молодайка покачала головой, все еще глядя вверх, и как бы про себя повторила:
Децко мое неразумное.
Из-за фанерной перегородки вышел пожилой человек с седоватой головой , с вислыми сивыми усами и прикрикнул :
Цыц, Ядвига ! Сиськи прикрой!
Сквозь дверцу перегородки остро и раздражающе пахнуло горячим самогоном и киснущей брагой. Ядвига рассеянным движением провела ладонью по рубашке, неторопливо перестегнула булавку, так что на мгновение ворот совсем разошелся и стала видна вся ее грудь с коричневыми сосками, тяжелая не девичьей, а женской тяжестью.
Курка смотрел на Ядвигу как завороженный и еле заметно отодвигался от нее, будто увидел нечто страшное даже. Конец грязного бинта свисал с его головы, маятником покачиваясь вдоль щеки.
Иди перевяжу ! - позвал Гришин.
В хате, кроме Гришина, Курки, хозяина и его дочки, не оставалось больше никого.
Вы бы, татусю, чарочку поднесли. Ранетый ведь, сказала Ядвига.
Мовчи ! - прикрикнул отец и дернул Ядвигу за толстую косу.
Ядвига и не пошевелилась, будто не почувствовала боли, и все смотрела вверх. В полутемной хате белая ее рубашка и юбка сурового полотна казались залитыми светом.
В открытую дверь кто-то невидимый крикнул :
Дядько Грицай! В сильраду!
Хозяин, который с ведром воды шел к перегородке, остановился, поставил ведро на пол, повернулся к углу, где висело распятие, и застыл, что-то шепча про себя.
Курка иногда взглядывал на Ядвигу, но сразу, болезненно хмурясь, отводил глаза. Ядвига сидела прислонившись
к стене. Гришин подумал, что так вот писали богоматерь старые мастера : кругом темнота - и фигура, охваченная неизвестно откуда льющимся сиянием, как огнем.
Давно воюешь ? - спросил Гришин Курку.
С сорок первого.
Сколько ж тебе?
Семнадцать.
Хозяин обвел глазами хату, все ее закоулки, распятие в углу, печь, цветное рядно на нарах, поставил ведро на пол и вышел.
Заберут тату? В солдаты?! - спросила Ядвига.
Никто не ответил. В ведре мерно покачивалась вода.
Тата свое отжил, - почти про себя проговорила Ядвига.
Ты что ж думаешь, не вернется? Без времени хоронишь, - сердито отозвался Курка .
Свое отжил - задумчиво повторила Ядвига, словно не слыша слов Курки. И я отжила И отлюбила. Шесть ночек с чоловиком спала.