Он выложил все поправил пару последних, уложив их поудобнее, и поднялся, не отряхиваясь. Небо нависало совсем рядом над его макушкой. Он повернулся к тётушке Хамме, которая подобрала висящие полы полотенца, укрыв картофельную пирамиду от солнца, и протянула Бобу другое свежее
Пока он с трепетом принимал его, она опустила ему в корзину бумажный пакет с продуктами.
Замечательно, Боб, повторила она. Как всегда, впрочем
Картофельный Боб смотрел на неё, обнимая корзину.
Боб сказала тётушка. Ты слышишь меня?.. Мне будут нужны ещё четыре корзины до конца недели. Боб Четыре Ты успеешь?
Да, тётушка Хамма сказал Боб, сосредотачиваясь на этом числе. Четыре
Ты ещё кому-нибудь обещал принести? спросила она.
Дядюшка Чипс просил две корзины к завтрашнему дню, тётушка Хамма сказал Боб.
Чипс Стрезан? уточнила она. Молодой Чипси?
Да, тётушка Хамма
Хорошо, Боб, ступай отпустила его тетушка Хамма. И не забудь четыре
Картофельный Боб шёл к своему полю небо становилось выше с каждым сделанным шагом, и это
было хорошо, потому что утро уже кончилось и низкое солнце могло обжечь ему темя, как дно горячей сковородки. Картофельный Боб всерьёз опасался низкого солнца, поэтому старался относить корзины в утренние часы, когда оно ещё было слабым.
На ходу он думал о небе и удивлялся. Почему всё так устроено над его полем небо всегда высоко, а стоит отойти на тысячу шагов, как оно начинает опускаться да так, что приходится пригибать голову? Почему, думал он, люди селятся в таких местах? Из-за низкого неба они, наверное, не могут выпрямиться в полный рост. Хотя Он вспомнил вдруг дядюшку Израила высокого, прямого как жердь, старика в бархатной чёрной шляпе. Он был на две головы выше Картофельного Боба находясь рядом с ним и не выворачивая шею до самого предела Картофельный Боб мог видеть только суконное плечо дядюшки Израила и, изредка, строгий, словно насупленный, подбородок.
Картофельный Боб побаивался дядюшки Израила тот нарушал уже сложившуюся в его голове картину мира. Высокий, прямой, да ещё и в шляпе, прибавляющей к росту добрых две ладони он словно не замечал низко надвинувшегося неба. Картофельный Боб видел однажды, как спускаясь со ступеней ресторанчика тётушки Хаммы, дядюшка Израил неловко качнулся, переступая с ноги на ногу, и вдруг угодил своей шляпой в самую середину солнечной накаленной сковороды.
Картофельный Боб тогда едва не выронил корзину от ужаса он ожидал крика, гримасы боли, что так уродует человеческие лица, ожидал клубов плотного дыма и дурного запаха палёного фетра и волоса. Он хотел крикнуть на помощь тетушку Хамму крикнуть, чтобы она несла скорее воды спасать голову дядюшки Израила. Он так испугался, что даже забыл о своем обещании не шуметь возле ресторана он хотел крикнуть но само намерение крика вдруг заклеило ему горло, словно комком не проваренной каши Он только нелепо взмахнул руками, будто пытаясь ими сбить пламя, потом повернулся и кинулся к дверям ресторанчика, но у самых дверей замер, сообразив вдруг, что едва не нарушил ещё более строгий запрет никогда, ни при каких обстоятельствах не входить внутрь. Испуг сыграл злую шутку с его сознанием он словно наяву услышал вдруг бряканье вилок о чистый фарфор, увидел бледные недоуменный овалы лиц, оборачивающиеся на него, услышал, как тетушка Хамма кричит ему через весь зал: «Боб!.. Что ты делаешь, Боб?.. Что ты, чёрт возьми, делаешь?!..», и в голосе тетушки Хаммы нет ни следа её обычной доброты к нему, голос её зазубрено-металлический, как край бачка для мытья вилок на заднем дворе Это было ужасно Он помнил, как отшатнулся от дверей, словно сам обжёгся, и беспомощно обернулся на дядюшку Израила, который горел Но тот, к великому изумлению Картофельного Боба совершенно невредимый, уже спустился с крыльца и неодобрительно с едва ощущаемой надменной брезгливостью смотрел в его сторону Голова дядюшки Израила была цела, и шляпа из прекрасного чёрного бархата была невредима ни дыры, ни даже жжёного пятна Дядюшка Израил удалялся по мощеному проулку, непостижимым образом оставаясь прямым, хотя небо здесь было настолько низким, что едва не касалось растрёпанной шевелюры Картофельного Боба.
Дядюшка Израил ушёл и унёс с собой спокойствие Картофельного Боба.
Тот начал задумываться над вполне привычными ему вещами, которые на деле оказались не так уж просты
Ночи становились длиннее и светлее звездный свет дробился у конька крыши, и дрожащее это марево затекало в крохотное окно, тонкими искорками брызг перепрыгивало куцый подоконник, потом роем серебристой мошкары наполняло тёмные внутренности дома и всё более и более дробясь и истончаясь достигало лица Картофельного Боба, его распахнутых бессонных глаз. В такие ночи что-то маленькое, спящее в голове Картофельного Боба, оживало и начинало тихонько ворочаться. Боб не знал этому названия он садился, скребя мозолями пяток по дощатому полу, искал войлочные калоши, находил их и шёл, словно в полусне к двери, в сиреневую лунную тень снаружи
Небо над полем было пугающе высоким в бездонную эту пустоту уносились, кружась, блики от изнанки картофельных листьев и там, в высокой пустоте, становились похожими на светящихся бабочек трепеща крыльями, уносились еще выше выше Картофельный Боб следил за этим Вознесением глаза были непривычно горячи, а потому ворочались с трудом.