Я ткнулся ногой в бетонные ограждения, опоясывающие крышу, и присел.
Освещенный двор лежал внизу, чуть серебрясь тенями на выбеленном асфальте. С этой высоты он казался ровным, словно растянутое полотно в кинотеатре. Огромный светлый прямоугольник внизу, уже распахнутый во всю ширь и готовый распахнуться и вглубь. Я смотрел на него сверху, невидимый и отстраненный. Ещё пару часов назад я ступал по нему, пересекая двор, когда шёл с работы. А теперь в нем можно увидеть все, что пожелаешь. Любая история, стоит только её вообразить, тотчас и послушно прокрутится на нём. Так что у меня тоже есть свой блокнот. Только у меня он значительно больше. Его невозможно сунуть в карман и переехать на новое место. Получается так, что к своему блокноту я привязан навечно. Это не совсем удобно, но что поделать Блокноты не выбирают
Как и истории, которые пишутся в них
Посвящается:
Незнакомому мне человеку, который умер
Знакомому который взял и уехал куда-то
И ещё сумасшедшей старухе, которая швырнула однажды ведром гороха из окна
Глава 1. Картофельный Боб
В густых бровях жили присохшие намертво земляные крошки утирая с лица едкий пот, он часто и подолгу натирал брови ладонями, перепачканными землёй; и солнце, и дождь, и ветер, перетирающий в пыль частички вскопанного поля, довершали работу его кожа вобрала в себя близость земли, вцементировала её в свои поры, и от этого всё его лицо, вся его шея и кисти рук обрели землистый оттенок мучнисто-серый, когда он работал в поле, и с глинистой влажной прозеленью когда лицо было умытым.
Нос его был похож на картофелину, только что вынутую из земли сплошь в рябых щербинах и наростах. Кожа щек также вызывала в памяти разрытую весной землю, бугристую, в кустиках сухой щетины, а волосы, о его волосы, они походили на переломанную, иссушенную морозом ботву сросшиеся вместе пряди, колтуны колтуны и земля в волосах
Если бы он, утомившись, уснул на своём поле его бы точно приняли тогда за картофельный куст.
У него наверняка имелось нормальное человеческое имя, но кому ведомо, что там начертано в пыльной метрике на самом дне сундука?
Его называли Картофельный Боб, и у него был Талант.
День цепляется за день, год прорастает из года, полощет дождь поникшую землю, и солнце пожирает
её жирный налет по утрам. Медленно, как тающий во рту мятный леденец, тлеют прошлогодние плети, утоптанные в бурт и отдают земле эту прелую сладость. Земля становится пряной в горсти он пробует землю языком и остается доволен её вкусом. Небо становится очень высоким, когда он делает так словно облачный столб, словно труба со стеклянными стенами вырастает над полем, и накрывает его, как перевёрнутый вверх дном высокий стакан и Картофельный Боб остаётся один, совсем один посреди своего поля, почти неразличимый в обществе гривастых земляных холмов, внутри которых неторопливо и медленно, как жизнь набухают нежные клубни. Они растут и растут, тесня боками скрипящую землю, и узелки корней по капле тянут в себя и сладость растительного тлена, и горечь близких дождей, и земную мятную соль. И плети колышутся под ветром, пересыпая земляную крупу и разлапистые листья, трепеща бледной изнанкой, поют в это высокое небо, кричат в это высокое небо Когда он делает так Он набирает землю в пригоршни и, поднеся к лицу, вдыхает запах её, пробует на язык, и земля в горсти вкусна, как творог, как пар над похлебкой, как сырные хлопья И следующий год тянется нежным ростком из мягкой картофелины воспоминаний, и тает земля, набирая силу, и прах её въедается в кожу и становится частью Картофельного Боба, выражением его лица и только белки глаз светлеют, когда лунный свет, серебрясь, натекает в них
Это была его жизнь, его долгая череда умираний и роста, обращений в тёплую слизь и возрождений из праха. Он закрывал глаза, слушая: как корни уходят вглубь как полезные червяки копошатся в земле взрыхляя, облегчая им продвижение. Он не помнил, откуда у него это поле на дне того же, единственного сундука, наверняка хранились документы и на земляной надел, и на дом, приросший бревенчатыми корнями к щеке осинового лога. Его это не интересовало. Он в этом ничего не смыслил. Возможно даже он не умел читать. По крайней мере, в его доме не водилось ничего, содержащего буквы. Он умел понимать землю и растить картофель этого было достаточно.
Это замечательно, Боб! говорила тётушка Хамма. Замечательно
Её гладкая, без единого пятнышка кожа и по-девчоночьи пухлые пальцы, давали понять, что она куда моложе Картофельного Боба, но Боб все равно называл её тётушкой. Он смущенно улыбнулся тётушке Хамме, потёр распухший шелушащийся нос, и снова обнял корзину. Он всегда робел перед тётушкой Хаммой, перед её немыслимо белым передником, перед немыслимо чистой розовой кожей. Шурша юбкой, она прошла вперёд и поманила Боба за собой, и Боб пошёл, озираясь на приоткрытые из-за жары двери ресторанчика, пошёл за тётушкой Хаммой на задний двор, где были навесы и длинная скамья.
Задний двор был столь же чист и ухожен, как и фартук тётушки Картофельный Боб шагал осторожно привычно пугаясь, когда просыпал со штанин земляную труху. Небо над задним двором тётушки Хаммы висело низко, и Боб сутулился больше обычного, опасаясь задеть небо головой и испачкать. Он поставил корзину на землю перед скамьей, развязал полотенце, прикрывающее корзину, и постелил его на скамью, соорудив по краям бережные складки, затем опустился коленями на землю и стал осторожно выкладывать картофелины на полотенце Одну за другой Бока картофелин были теплы. А также чисты и гладки совсем как кожа тётушки Хаммы. Картофельный Боб счастливо улыбался, выкладывая их Одну за другой Он даже не удержался и погладил одну из картофелин. Им всем здесь нравилось, чувствовал Боб. Нравилось у тётушки Хаммы. Они напевали и мурлыкали тихонько, лежа на полотенце.