Ну, не молчи же попросил ветер совсем уже обречённо.
Это был последний человек, подумал ветер и осознал вдруг, как ему одиноко здесь одному среди молчаливых и покорных деревьев. И как одиноко будет впредь. Ни шершавых тебе парусов, ни дурацких мельниц. Ни легких юбок, ни смешных и милых сорванных шляп. Никогда больше Он поднялся высоко-высоко и медленно повеял прочь.
А маленький Бобби-синкопа, уже совершенно неразличимый сверху на пёстром травяном ковре всё терзал и терзал беспомощную немую струну.
Потом он очнулся.
Убрал судорожную руку от грифа, хватая воздух ртом.
Он был мокр от росы, и всё кругом было мокро
Ветер утих травяные стебли ещё наклонялись, но уже нехотя, в силу привычки словно кивая комуто.
Будет ли один человек различим с такой высоты?
Да полно, будет ли?
Жалкая былинка в мире вертикальных непрекращающихся движений. Что до нас небу? Лоскуты коры, папоротники, брусничный цвет. Тонкие осины, душимые ивняком. Они так же, как мы заламывают дрожащие ветви рук, они так же, как мы запрокидывают в него деревянные лица. У них свои молитвы.
Где теперь оно огромное, тёплое, нелепое и суетливое человечество? Где тот лохматый щенок, разрывающий клумбу с азартом землепашца? Барахтающийся в луже с азартом мореплавателя. Делающий множество других смешных и нелепых вещей с таким видом, будто и впрямь делает что-то великое Сравним ли с этим исчезнувшим многоликим существом один-единственный последний человек бесплотный дух, которого мотает по земле собственное горе?
Как жаль, подумал Бобби-синкопа, утихомиривая струны. Как жаль, что ветру предстоит такое пережить
Он убрал гитару в чехол, потом поднялся с колен, сделав бесполезную попытку хоть немного отряхнуться колени перемазаны землёй и раздавленной зеленью. Изваяниями толпились вокруг деревья совершенно чудовищные древние исполины с наростами на коре, похожими на множество сросшихся бровей. Корни их утопали в траве он то и дело спотыкался о них.
Местами трава росла столь буйно, что достигала пояса. Бобби-синкопа шёл через неё вброд, и головки соцветий хлестко лупцевали его по полам балахона.
Совершенно неожиданно лес поредел.
Деревья расступились открыв взгляду обширную холмистую долину, к краю которой прилепился крохотный городишко, похожий издали на колонию грибов. Насыпь федеральной магистрали полосовала это пространство надвое и, едва-задевая за край городишки, ныряла в сапожную щетку леса на другой стороне долины.
Тогда Бобби-синкопа остановился и долго смотрел на эту дорогу. Она лежала под синим небом серая, как замешанное на воде тесто только
обочина светлела выкрошенным щебнем. Какие-то сухие травяные шары, громоздкие, как плетеные корзины, но видимо очень лёгкие порхали над дорогой, едва задевая асфальт своими шебуршащими боками.
Он смотрел, пока не накатился гул, далекий и глухой тонкая пыль, устилающая дорогу до самого предела видимости вздыбилась и понеслась, закручиваясь далекими смерчиками Шелест шин и звяканье отлетающих камушков, урчание мотора, вздохи пневматической подвески огромный и стремительный континентальный бус, угрожающе-страшный, если смотреть отсюда, прямо от обочины пронёсся мимо, обдав его с ног до головы ветром, горячим и твёрдым, и начал уменьшаться таять в дали, пока пелена дрожащего воздуха опять не сделала его похожим на медленную толстую вшу, упрямо ползущую по ленте.
Бобби-синкопа с нажимом провёл ладонью по щеке там, где кожа горела, уколотая отлетевшими из-под колёс камушками.
Полы его балахона всё еще трепетали. Он смотрел вслед бусу на пыльный кометный хвост, который тянулся за ним. Вокруг всё будто сделалось разом безрадостно-тёмным. Наверное, даже глаза его, в щелях сощуренных от пыли век, были черны, как копоть. Его лихорадило, это было уже заметно. Горчичный пот протискивался сквозь поры. Он ощутил вдруг великую, неимоверную тяжесть в ногах. Торопясь успеть, пока эта тяжесть окончательно не одолела его он пересёк асфальтовую полосу и, спустился с насыпи в траву на другой стороне, утопая в ней башмаками.
Гитара тянула плечо книзу, ремень скрипел, натирая сквозь ткань балахона.
Он остановился в траве, переводя дух.
Нащупал в кармане жестяное тело фляги, бултыхнул её для верности перед носом полная.
Кюммель пронзительно пах прелой травой.
Бобби-синкопа окаменел с откупоренной фляжкой у носа теперь это был не запах сенокоса, каким он помнил кюммель. Не запах травяного сока и зелёного крошева на зубьях косилки. Это был древний и хрустящий дурман сухостоя, терпкий сорняковый дух, разбавленный нежным ароматом мокрого клевера.
Так пахнет Одиночество Ветра, понял Бобби-синкопа. Именно так.
Он опомнился, наклонил фляжку посильнее выкатил из неё один хороший глоток забренчал колпачком, закручивая.
И, уже пряча флягу обратно в карман, понял вот, как будет называться его новая вещь.
Одиночество Ветра.
Стебли травы вокруг него согласно и размашисто качнулись, и перепуганный их движением кузнечик брызнул откудато, щёлкнул жестким рудиментарным крылом и канул
Глава 7. Картофельный Боб
Глянцевые чёрные перья её дымились так показалось Бобу сначала. На самом деле это ветер ерошил лёгкие кончики пера, заставляя их трепетать.