Возмущенный «продажными писаками» Июльской монархии, почтительно оправдывающими злодеяния королей, но безудержно клевещущими на революцию, Моро приходит к оправданию революционного террора.
Как увидит далее читатель, мысль о революционном терроре не являлась непреклонным и глубоко осознанным убеждением поэта, несмотря на его прочно выношенную ненависть ко всякого рода притеснителям народа: она вызывалась только вспышками отчаяния, но мало вязалась с общим его душевным обликом. По своей натуре Моро был кроток, мягок, добр, нежен, даже сентиментален, и надо лишь понять, до какой степени озлобления доводили его личные невзгоды , а главное зрелище трагических бедствий и мук трудового народа в прошлом и настоящем, чтобы поэта обуревала такая жажда отмщения.
Не «проклятою», а «святою эпохой» была для Моро революция XVIII в., ибо народные массы получили в ее пору возможность отплатить своим вековечным насильникам, что, по мысли поэта, является законным правом народа, сколько бы ни требовали реакционные литераторы Июльской монархии, чтобы он «подавил в себе жажду репрессалий» и «не забил вновь на своих врагов неостывший еще набатный колокол» Варфоломеевской ночи.
Моро находит при этом, что террор революции XVIII в. был недостаточен , ибо недобитая «феодальная гидра» тотчас же ожила, а «в наши позорные дни» она затевает легитимистские заговоры, объединяясь с богачами в совместной вражде к народу.
Право народа па революционное отмщение является для Моро не только естественным и бесспорным, но и освященным небесами. Рассказывая в сатире «Сожженное село» (19 июля 1833 г.) о деревне, сгоревшей от молнии, поэт-романтик недоволен слепотой архангела, которому надлежало бы «внимательно выбрать место, где ударит меч мщения», испепелить не хижины, а дворцы «новых Валтасаров, которых вынужден терпеть мир».
Природа «меча мщения», следовательно, божественна, но в периоды земных революций он вправе оказаться и в руках притесненного народа, в руках нового Спартака.
Ставя вопрос о народной революции, Моро уже инстинктивно пробивался к мысли о том, что спасение народа
в его собственных руках. Уроки действительности убеждали поэта в невозможности улучшить положение народных масс как-либо иначе. Он осознает, например, тщетность своих надежд на то, чтобы растрогать «трон» и «вырвать у скупой казны милостыню» для погорельцев.
Не уверен он и в отзывчивости богачей; он, правда, просит их о помощи тем же погорельцам, но как! почти угрожая. Он говорит им: помогите, подайте, чтобы народ простил вас, своих притеснителей; вы должны знать, что ваше золото это пот тех же несчастных, что вы возвращаете им их же добро. Все это напоминает доводы Бартелеми о необходимости для богачей отдавать «нагой нищете» телогрейку и черный хлеб. Но Моро считает нелишним припугнуть богачей и тенью Бабёфа, чуть ли не впервые вводя в поэзию его одиозное для буржуазного общества имя:
Гаварни.
Без пристанища
В центре сатиры тема народа, веками голодного, нищего, дрогнущего от зимних холодов. Зима приятна для одних богачей, отмечает Моро: это время их беззаботного переезда из поместий в веселящийся Париж. Но для народа зима только усугубление его бесконечных страданий. В ряде волнующих образов обрисовывает поэт бесконечную и как бы непобедимую нужду народа: