были повторены не одним народным поэтом, оплакивавшим разгром июньского рабочего восстания 1848 г.
Реалистические и романтические тенденции у Моро постоянно переплетались. В его последующих сатирах и элегиях романтическое начало проявлялось со все большей силой, но в жанре песни он обычно следовал реалистическим традициям песенного мастерства Беранже. Вообще у большинства других политических поэтов, особенно у поэтов-рабочих, песня оставалась по преимуществу реалистической, и только у тех из них, кто был подвластен влияниям утопического социализма, она несла черты романтизма, проявившиеся в идеалистическом понимании предпосылок, надежд и целей общественной борьбы.
В песне «5-е и 6-е июня 1832 года» Моро давал чисто реалистическое объяснение причин восстания, и романтична была лишь его мечта о революционных французских армиях, которые принесут освобождение народам Европы. Но уже в следующем, 1833 г., издавая «Диогена», поэт начал все более поддаваться в жанре сатиры романтическим влияниям, хотя реализм его вовсе не угасал.
«Диоген» существенно отличался от «Немезиды». Моро вовсе не стремился, например, подробно разоблачать деятельность правительственных кругов, министерств и палат Июльской монархии. Общенациональная тема Беранже и Бартелеми все более вытеснялась у Моро темой невзгод, страданий и борьбы народных масс.
С торжественным подъемом, мажорно, увлеченно рассказывал Моро об Июльской революции и о своем участии в ней; мы уже цитировали эти строки. Но гораздо звучнее в «Диогене» тема разочарования в исходе революции, ибо, как пишет Моро, бойцы ее отдали свои молодые жизни лишь затем,
Эта замечательная, реалистически ясная формула ущербных результатов революции, разумеется, не ставит под сомнение целесообразность самой народной борьбы: народ, участвующий в революции, всегда восхищает поэта, который в позднейшей сатире «Жану-парижанину» изобразит его одновременно во всей неприглядности его нищеты, но и в эффектном облике смельчака-тореадора:
Генриха V, заявляя напрямик, что если последний воцарится и «согнет под своей властью дрожащий народ, который его не желает», то в Париже «забурлит бесконечное восстание» и королю будут отовсюду грозить кинжалы Занда, Штаабса и Лувеля . Так и в сатире «Партия бонапартистов» (27 июля 1833 г.) Моро с презрением высмеивал эту «разнузданную солдатню», хранящую своекорыстную верность той династии, глава которой, Наполеон I, расстреливал парижан в вандемьере .
Моро стоит в «Диогене» за народную революцию, возглавляемую левыми республиканцами, и поддержку этой борьбе ищет в традициях революции XVIII в., хотя и не все в ней правильно понимая. В сатире «К Опуа из Провена» он признается, что с детских лет питал любовь к этой эпохе, завещавшей потомству великие слова «Отечество и Свобода»; однако, слагая дифирамб в честь члена Конвента Кристофа Опуа, поэтизируя его независимость и смелость в 1793 г., Моро крайне преувеличивал значение этого представителя «болота»; дело объясняется тем, что Опуа, которого поэт лично знал, как жителя Провена, пленял его, как последний из могикан великой эпохи.
В сатире «Мерлен из Тионвиля» Моро откликается на недавнюю смерть другого деятеля революции XVIII в., правого якобинца и активного термидорианца, образ которого, подобно образу Опуа, он агитационно противопоставляет жалким и трусливым парламентариям «золотой середины» 1830-х годов. Называя Мерлена «колоссальной тенью века гигантов», он восхищается им как храбрейшим военачальником революции и как бесстрашным врагом Робеспьера в Конвенте (Моро видел в Робеспьере и его ближайших единомышленниках лишь «заговорщиков», против которых и поднимается храбрый Мерлен).
Откуда у поэта такое отношение к Робеспьеру? По всей вероятности, тут дело не только во влияниях термидорианской историографии (хотя «заговорщиком» Робеспьер являлся именно в глазах термидорианца Мерлена из Тионвиля). По-видимому, Моро был уже знаком либо с книгой Буонаротти «Заговор во имя Равенства, именуемый заговором Бабёфа», изданной в 1828 г., либо вообще со взглядами бабувистов (тайные кружки которых, состоявшие главным образом из рабочих, существовали в 1830-х годах), отрицательно относившихся к Робеспьеру, который в глазах Бабёфа был одновременно «апостолом Свободы» и «самым нечестивым из тиранов».