Девушка стояла пунцовая, теребила в руках платок и концом его то и дело смахивала со щёк набегавшие слезы. Пробубнила опухшими губами:
- Обещаю вести себя смирно. Новой госпоже не перечить. В вашу жизнь не лезть. Потому что понимаю - кто я такая и какое мне место в доме. Лишь не прогоняйте. Быть при вас - высшая для меня награда.
Велисарий смягчился, взял служанку за подбородок, заглянул в зрачки:
- Ну, не плачь, не плачь. Верю в твою искренность. Благодарен тебе за все, что меж нами было. Но сама видишь: я - женатый человек и обязан сохранять жене верность. То есть, как - «обязан»? Я люблю Нино и подумать даже не хочу об измене. Словом, шансов у тебя никаких.
- Понимаю, как же.
- Всё равно останешься?
- Коли не прогоните - всё равно.
- Но ведь трудно будет, ревновать начнёшь Или нет?
- Главное - при вас, в вашем доме, - повторяла она. - Совладаю с сердцем-то, как-нибудь осилю.
- Ой, гляди, бедолага. Я предупредил.
- Понимаю, как же.
Л сама думала: «Всё равно ты мой. И моим останешься. Эта шлюха первой тебе изменит. И когда это обнаружится, и когда ей придётся убираться с позором, мы с тобой опять будем вместе. Я умею ждать. Я опять заслужу любовь».
Антонина отнеслась к знакомству с новой горничной равнодушно, свысока, по-барски: ну, подумаешь,
из Египта на пути в Византий и наоборот - из Византия и Востока в Африку; о своеобразии населения, состоящего в основном из евреев и арабов, о Стене Плача в Иерусалиме и Святом Огне, возникающем в храме Гроба Господня в ночь на христианскую Пасху.
- Далеко от Кесарии до Иерусалима? - спрашивала горничная.
- Около трёх тысяч стадий - на коне два дня пути.
- Я бы туда поехала, чтоб постричься в монахини, - признавалась служанка.
- Хочешь в монастырь? - удивлялся он.
- Не теперь, конечно, а в конце жизни. Чтобы отмолить и свои грехи, и грехи любимых.
- Много ли грехов-то?
- Для монастыря хватит.
Новый собеседник был ей симпатичен - ясное лицо, небольшая каштановая бородка, бархатистый голос. Правда, чуть сутулые плечи и косой правый глаз, но мужчину это не слишком портило. Если бы не Лис, то могла бы в него влюбиться. А при Велисарии - нет, сердце Македонии занято другим, и с Прокопием у неё возможна только чистая дружба.
Появившийся вскоре командир столичного гарнизона обратился к гостю с деловым предложением: стать начальником его канцелярии и вести с понедельника по пятницу всю документацию, а в субботу - дополнительный выходной, чтобы дать ему возможность заниматься своей наукой.
- Половина либры золота в год устроит вас? - перешёл к конкретике сын учителя. - Плюс по будням - казённая еда. Жить вы можете во флигеле моего дома - здесь спокойнее, чем в доходном доме, тишина и уединение, а зато всегда окажетесь под рукой, сможем говорить и о службе, и на отвлечённые темы; я люблю беседовать с умными людьми.
Поклонившись, Прокопий поблагодарил и ответил:
- Принимаю ваше предложение с радостью. Вы как будто самой судьбой мне посланы. Никогда не хотел превратиться в учёную крысу и глотать пыль архивов. Находиться в гуще событий, чтоб потом их запечатлеть на пергаменте для грядущих поколений - вот моя мечта.
- Значит, мы поладим, - широко улыбнулся Велисарий. - Предлагаю отметить наше соглашение за кувшинчиком доброго вина. Заодно перейдём на «ты». Вы не возражаете?
- Я приму за честь. Мы почти ровесники - я немного старше, года на четыре. Но моя учёность - тлен и гиль по сравнению с вашей силой и энергией; чувствую, что вижу перед собой великого человека.
Начинающий командир замахал руками:
- Перестаньте льстить. Вы умелый оратор, но среди приятелей пафос ни к чему. Можешь называть меня просто Лис, как мои товарищи.
- Ну, а ты меня - просто Прок, - согласился тот.
- Что ж, из нашего знакомства выйдет прок! - скаламбурил славянин («Prokopeo» по-гречески означает «перспективный», «целеустремлённый», «толковый»). И они пожали друг другу руки.
Впрочем, этими деяниями и исчерпывается перечень начинаний византийского самодержца. Больше ничего менять у себя в государстве он не захотел.
Слишком много пил и от этого довольно быстро дряхлел. А на все попытки племянника побудить царя к преобразованиям отвечал угрюмо: «Это не по мне. Я пожил на свете и знаю: все нововведения пользы не приносят. Надо не новое вводить, а, наоборот, возвращаться к старому. К тем порядкам, при которых был мир и лад». - «Никогда на свете не было ни мира, ни лада, - продолжал упорствовать Пётр. - Вечные раздоры и войны. И поэтому идти следует
просто бунт, подавить который ничего не стоит. Но как только во главе бунта появляется знатный человек, умный, хитрый, да ещё с оружием и деньгами, тут уж не до смеха. Словом, пока я жив, Прокл ничего не предпримет. Но потом всё возможно!» У Петра на кончике языка повисала фраза: «Значит, паше величество хочет видеть меня собственным преемником?» - и страшился произнести, сдерживал себя. Был безмерно счастлив, удостоившись в 521 году звания консула.